Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 49

— Как ты? — тихо спросил Ифрит, занимаясь лицом.

— Как видишь, жив, — кисло улыбнулся Хильдебраннд, не сопротивляясь опеке. Лучница подходила все ближе. Лучница открыто наблюдала за ними, забыв, что это, как минимум, чистая наглость.

— Холера, а ведь байки о твоем садизме преувеличены. Садистов не трясет после убийства, но сражались Вы что надо, молодой человек, — произнес колдун, заканчивая. — Пойдем, наши уже седлают коней.

— Блэйк?

— Я Вас слушаю, юноша.

Рагна не поверила собственным глазам. Отказалась верить им, ведь Аскель, ее, казалось бы, Аскель вместо пары слов заставил чародея наклониться к нему, так собственнически стащил с волос черную ленту, распуская хвост, нырнул пальцами в уголь тяжелых волос и прильнул к тонким губам, целуя глубоко и горячо, чувствуя касания языка и полную самоотдачу. Наставнику не пришлось думать, чтобы объяснить этот внезапный выпад. Он прекрасно понимал, чего от него сейчас требовали и зачем, а потому, быстро приструнив парня и перехватив инициативу, сам терзал его сухие теплые губы, ощущал на лице живое срывающееся дыхание, притягивал адепта к себе и сжимал руками его поджарые бедра. Это было ночным безумием под звездным небом. Ночным безумием, происходящим на глазах девчушки, сердце которой было навылет пробито, пропитавшись ненавистью к человеку, которого она так сильно любила. Еще больше она ненавидела того, кто забрал его у нее. Едва ли не поддавалась желанию пустить стрелу в голову черного чародея, так похабно целующегося с собственным учеником, отвечающим ему с той же похабностью и желанием.

Рагна выдрала стрелу из горла сотенца, со злостью швырнула ее в колчан и развернулась, шагая в сторону леса, где ждал ее верный мерин. Блэйк, чувствуя себя юношей, улыбался во влажные губы Аскеля. Тот, пытаясь отдышаться, все еще не выпускал пальцев из угля рассыпавшихся по плечам волос.

— Ну ты и сволочь, парень, — усмехнулся чародей, слабо толкая Хильдебраннда в плечо. — Настоящий ублюдок. Превратил первую любовь девчонки в сплошное разочарование. Я бы, между прочим, как минимум огрел тебя чем потяжелее на ее месте.

— Жизнь — штука сама по себе довольно грустная, — пожал плечами адепт.

Наставник и не спорил. Вновь собрав волосы в хвост, вместе с молодым чародеем, разбившим сердце Рагны столь аморальным фортелем, пошел к ожидающим его мятежникам, чтобы продолжить путь, что так сильно начался.

В эту красивую звездную ночь восставшие одержали неоспоримую победу над всадниками Сотни, подчиняясь руководству далеко не последнего колдуна и тактика. Эта битва стала началом Освобождения.

И весть о той победе разнеслась на версты, а скрывающиеся более года колдуны потянулись к окраинам крепости Бастгард-тур. Обратил внимание на мятежников и еще кое-кто. Кое-кто собравшийся по доброй воле примкнуть к людям Блэйка, сгорая от нескрываемого желания стать объектом очередной легенды, кою помнить будут еще многие годы.

========== Глава восемнадцатая: «Былая мощь элит столичных» ==========

В комнате, освещаемой дрожащими огнями плавящихся свечей, было мрачновато и довольно тесно. Небольшая кровать, мутное овальное зеркало с трещиной от края до края, тяжелый стол, на котором развернут был желтый пергамент, быстро покрывающийся замысловатым рисунком, который с первого взгляда не говорил ни о чем — ну чисто работа напившегося художника, изобразившего уголки своей темной жизни. Однако не пьяный искусник сидел над грубой поверхностью стола, царапая острые хвосты рун на бумаге, вычерчивая сложные нагромождения линий, а глубоко задумавшийся чародей, по обнаженной татуированной спине которого разметались влажные черные волосы, с коих лишь с недавних пор перестала капать холодная вода. Задумавшийся чародей лишь единожды за весь день позволил себе развеяться — отмылся, придушил ноющий голод и вновь принялся за работу, раздобыв пергамент и чернила с отточенным пером. Он работал с раннего утра, работал напряженно и внимательно, не упуская детали, и за окном уже стояла глубокая ночь, черноту которой не разбавлял свет далеких звезд.

Блэйк вновь задумался, потирая виски, прикрывая уставшие глаза, почти не сияющие тем отталкивающим светом. Голова болела немилосердно, но то было не воздействием проклятия скильфов, а банальной измотанностью. Еще бы — он и не помнил, когда последний раз держал в руках перо, царапая бумагу уже много часов! Вновь отыскал в памяти необходимое, разомкнув веки, склонился над столом, продолжая.

Слух уловил знакомую поступь, приближающуюся к двери. Спешные шаги становились громче, под ногами идущего поскрипывали ветхие ступени, жалуясь даже на столь смешной вес. К нему вошли без стука, без предупреждения. Несмазанные петли коротко взвизгнули, замолчали, дверь тихо хлопнула, и в тесную комнатку вошел молодой парень, подходящий со спины и опускающий руки на холодные плечи. Чародей устало вздохнул, но от работы не оторвался. Не было у него времени отдыхать — уже через сутки они начнут штурм Вальдэгора и займутся освобождением Мартина Бергера — чудом оставшегося в живых столичного узника.

— Внизу все тихо, — сообщил Аскель. — Никакого спиртного и опиума. Рубятся в карты. Знаешь, Феллин уже продул кольцо.

Блэйк, явно пропустив все вышесказанное мимо ушей, неосознанно кивнул, якобы удовлетворенный отчетом, и заштриховал область на пожелтевшей бумаге. Мудреный чертеж, к слову, был красивым, хотя парень никогда не подумал бы, что его наставник вообще дружит с мало-мальским рисованием. Разве мог убийца проводить время, нанося на пергаменты изображения? Трудно представить подобную картину. Адепт понимающе вздохнул, перевел руки за собственную спину, покачиваясь с носка на каблук. Проводить время, проигрывая скудное имущество в карты, он не хотел. Не было у него желания сидеть с девушками и слушать их истинно женский треп, начинающийся парнями и заканчивающийся личными проблемами. Метавшую ножи в стену Доротею он и вовсе обошел стороной, а Хантор и Давен пропадали вот уже больше часа, закрывшись в противоположном крыле постоялого двора, выкупленного на несколько дней полностью. Не нужно было пророком, чтобы понять, как именно коротали время некроманты, посматривающие друг на друга с самого утра.

— Можно, я останусь? — тихо поинтересовался молодой чародей.

Ифрит кивнул вновь, но только парень открыл рот, чтобы произнести еще что-то, вероятно, дьявольски важное, черный поднял в воздух палец, не позволяя словам сорваться с губ. Аскель переть против течения не стал. Не без грусти выдохнув, завалился на кровать, рассматривая мрак потолка и вдыхая любимый запах — смешанный со степным чабрецом терпкий кедр, которым тут же пропиталась комната. В тишине слышно было, как скрипит кончик пера, проезжая по желтому пергаменту. Глухо, как сквозь тонны воды, доносились едва слышные голоса мятежников, которых было, как и обещал лидер, уже больше тридцати. Теперь в их ряды, помимо малоизвестных колдунов, большая часть из которых была юнцами, пришел сам Эгиль Эклунд — легендарным анимаг, полиморф, способный превратиться в любое живое существо: от домовой серой мыши, смотрящей в душу черными глазками, до гигантского медведя, таранящего огромной массой стены. С ним, без сомнений, пришла и огненно-рыжая Агнета Кабренис, могущественная целительница, что и убить чарами могла, не особо задумываясь.

Пепельноволосый парень перевел нефритовый взгляд на наставника, погруженного в работу с головой. Со временем его татуировки, проступившие на коже, не стали преображаться, и это вселяло в сердце светлые надежды на то, что он не лгал, что мог еще побороться за свою суть, сражаясь с сущностью скильфида, ползущего в сторону бездушного скильфа.

За эти дни изменилось многое. Помимо того, что к ним едва ли не каждый день приходили все новые и новые мятежники, забивая былой скепсис пресветлой госпожи Ратибор ногами, поменялись их отношения с Рагной. В былые дни она не отходила от него. Не досаждала беседой или просьбами о какой-либо помощи, но неизменно была рядом, незаметно наблюдая за движениями, поведением. Она делала за него все: стирала, чинила одежду, готовила, выбривала затылок и таскала его, напившегося, как свинья, на себе. Таскала, спасая от смерти на морозе, находила его то у дверей таверны, то в грязи, то вообще в луже. Терпела все его выходки, все замашки и заскоки, редкие приступы неконтролируемой ярости и постоянную апатию. Однажды даже не позволила повеситься, уговаривая его, едва соображающего от дозы опиума и лошадиной порции алкоголя, не дурить. Было всякое. Она любила его до безумия, выдерживая все прихоти, а теперь и не смотрела в его сторону, то где-то пропадая, то занимаясь луком и стрелами, то подставляя дружеское плечо тем, кого знала, неоднократно выручая. Аскель понимал, что Блэйк никогда в жизни не станет шить чьи бы то ни было рубашки и тащить напившегося до чертей дурня из окрестных луж. Знал, что он поступит проще: выбросит порванную рубашку и купит новую, а его, если рискнет прикоснуться к спиртному, бросит в грязи и позднее еще и пару затрещин по-хозяйски выдаст, чтобы неповадно было. Возможно, со стороны могло показаться, что Рагна ценила парня больше, исполняя его малейший каприз, опекая во всем. Что Ифриту было далеко до той преданности и заботы, да слишком разными они были. Ренегат оберегал по-своему: десятки раз спасал его жизнь, подставлял плечо, ставил на ноги, приводя в человеческое состояние после тяжелейших ран — будь то плети после Нехалены или напрочь разрушенные пути: страшное ранение на Фельсфринском мосту, что висел над скованной тончайшим льдом Висперн. Что и говорить о том, как он проявлял свои чувства. Куда до него Рагне, что более чем за год так и не осмелилась даже на поцелуй в щеку — невинный жест, который адепт и всерьез не принял бы?