Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 45

Сама Рагна, эта девочка с неказистой мальчиковой фигуркой, с копной каштановых волос и невыразительными карими глазами и вовсе замкнулась в себе. Дикая и неконтролируемая ревность топила ее в себе, словно Сотня, нашедшая ведьму, связывала ту по рукам и ногам, приматывала к ступням неподъемный камень и кидала в быстротечную реку, неумолимо тянущую на дно приговоренную к смерти. Лучница, вопреки мыслям о том, что у ее Аскеля и того страшного человека не может быть ничего общего, пожирала обоих глазами, поджимая от злости губы. Тогда, той звездной ночью, парень не на колдуна должен был кидаться, вереща, как влюбленная соплячка в розовом платьице с рюшками на оборочках. Он непременно должен был поделиться собственным счастьем с ней, с той, кто спас ему жизнь, дав укрытие и тепло, пищу и воду. Той, кто в шестнадцать лет подняла оружие на человека, прострелив глаз ингваровца и оборвав его жизнь одним легким спуском тетивы. Как она страдала! Как долго видела в сознании упавшего в первый снег мужчину со стрелой, торчащей из головы! Как страшно было ей, как безумно страшно, когда люди вокруг вдруг начали гибнуть, словно огромный город, в который зашла бубонная чума! А каково было ей, когда она узнала, что полюбила опального мятежника, чародея… Это было выше ее сил. Но она упорно сжимала руки в кулаки и держалась, не сгибаясь под натиском обстоятельств и невзгод, что рушились на нее, словно быстротечный водопад. Она держалась… ибо разве выдержка не есть жертва, принесенная любви?

У нее не было оснований открыто обвинять Аскеля в чем-то. Рагна не видела ничего, кроме того объятия под звездным небом, объятия вполне себе дружеского, совершенного на радостях. Ведь тот страшный колдун помог ему, дал сил, поставил на ноги и вполне заслужил благодарности… Нет, у нее не было оснований. Ее беспокоила Сотня, проблемы личные, женские, выматывала езда верхом, когда она не отказалась бы полежать в тепле, чтобы унять периодические боли. В то время ее спутники, ситуацию понимающие, тактично молчали, но и отдыха не предлагали. Она и сама понимала: времени нет. Уставшая, измотанная дорогой и болезненными ощущениями лучница спала сном покойницы, укрываясь плащом, что пропах чабрецом и кедром насквозь. Ее не заботило то, что Блэйк относился к ней, как к ребенку, несколько опекая. Рагна, быть может, была бы ему благодарна, если бы не добивающая ревность. И тогда, когда она спала, ее опасения подтверждались в тайне от нее самой.

Более выносливые чародеи еще долго перетирали проблемы насущные, сидя у костра. Говорили практически ни о чем, поднимая бессмысленные темы, под обсуждение которых девчушка быстро засыпала, чувствуя на лице отблески огня, а на душе — ощущение спокойствия и защищенности. Она не могла видеть, как в свете угасающего чародейского костра скильфид, носитель проклятия и дара одновременно, протягивал ноги и опускал голову на жесткое седло, укладываясь на плотной попоне, пропахшей лошадью. Как рядом, ничуть не смущаясь, не колеблясь, устраивался молодой парень и, запуская руку под рубашку, источающую аромат чабреца и кедра, опускал ладонь на бок, согревая кожу ненавязчивой, мягкой, как лебяжье пуховое перо, магией. Не видела она и того, как черный умиротворенно смотрел в огонь, чувствуя близость адепта, как дожидался момента, когда тот заснет, устроив седую голову на груди, и только потом, уставший, но умело скрывающий это, засыпал сам всего на четыре-пять часов, потому что часто раскрывал глаза средь ночи, удостоверяясь в том, что все чисто, что их идиллии ничто не угрожает, идиллии под черным небом, усеянным мерцающим серебром далеких и высоких звезд, звенящих над головой в зимней морозной громаде.

И только через неполную неделю им удалось достичь крохотного городишки, что раскинулся в пяти сутках пути от столицы, от величественного когда-то Вальдэгора, где блистательный Эридан Второй собирал под заботливое крылышко своих элитных подданных — чародеев, охотно исполняющих свой долг и подсказывающих монарху ответы на сложные вопросы, подбрасывающих гениальные идеи — будь то очередная реформа или тактический военный ход. Времена прошли, словно разлив реки в полноводье: ушло на дно старое и излюбленное, вышло на поверхность забытое и нежелательное, искажая привычный мирок побережья. Так несколько лет назад очередное половодье утащило на дно Эридана, выбросив на сырой песок Ястреба Ингвара, потянувшегося рукой к неограниченной власти и ряду ее поддержки, самым весомым включением которой стала знаменитая Сотня, превратившаяся из ста бойцов в неполную тысячу убийц-профессионалов, среди которых и чародеи имелись — ренегаты, присягнувшие новой власти и смирившиеся с ее требованиями и условиями.

И только через неполную неделю они въехали обходными путями в Бастгард-тур, маленький город-крепость, сохранившийся со времен первой войны на Севере, когда стачетырнадцатилетний колдун еще не родился. Очередной город встретил их настороженными жителями поздним вечером. Они успешно миновали стражу, успели малость заплатить, чтобы их не сдали, спешно припрятали коней и обвешались оружием. Рагна холодно пересчитала стрелы в колчане — это единственное, чему она была научена в плане грамотности, Аскель, пожав плечами, сунул за голенища сапог по кинжалу, не особо заморачиваясь, Ифрит же, прочнее закрепив за спиной клеймор и прихватив из вьюков лишний нож, со спутниками двинулся по сумеречному городку, опасливо оглядываясь по сторонам из мрака натянутого капюшона.

Бастгард-тур пропах страхом и чем-то отталкивающим, настораживающим. Определенно, сейчас в нем не было ни единого всадника ингваровской Сотни, но вот лишних глаз, ушей и языков — по самое горлышко. Трудно было найти того, кто отказался бы сделать донос определенным людям, чтобы выручить лишнюю монетку в собственный пустой карман, и потому чародей, подавив в себе эманацию, приказал сделать то же самое и Аскелю, а затем, пораскинув мозгами, отдал распоряжение представляться вольными наемниками, если предоставится случай, требующий раскрытия конспирации. Спутники согласились. Не перечили и направлялись в установленное место — очередную забегаловку, пугающую содержанием. «Медведь-шатун» неспроста так звался. Из него, не шатаясь, вообще мало кто выходил, и когда Блэйк, пригнувшись, вошел в помещение, задымленное и пропахшее алкоголем и прочими запахами бурной гулянки, люди, еще находящиеся в относительно сознательном состоянии, обернулись.

Обернулась, улыбаясь, как упырь, почти убитая сомнительным пойлом Доротея, повернул голову блондинистый Ален, за ним, прищурившись, и Селеста, сидящая на его коленях. На вход в таверну пялились и незнакомые чародею молодые колдунишки, и личности, которых он знал. Поднял взгляд светлых глаз не тронутый алкоголем Хантор Вулф, на плечах которого лежала вуаль абсолютно белых, точно чистый снег, волос. Следом — тридцатилетний Терранова, молодой некромант, шельмовато усмехающийся после пары бокалов. И тогда, когда в мрачные стены вошли Аскель и Рагна с луком за хрупкой спиной, зал опьяненно гаркнул, поднимая стаканы и стуча руками по обшарпанной древесине столиков. Мужчина средних лет бросил в руку Доротеи монетку. Та определенно выиграла спор, поставив на то, что мальчишка еще вернется после Фельсфринского моста.

С лестницы спускался, слепя головокружительной и белоснежной улыбкой, рыжий, как огонь, зеленоглазый Персифаль Альшат. Аплодируя и скалясь, спустился вниз, прошел по помещению, стуча сапогами, и остановился напротив собрата, возвышающегося над ним на несколько дюймов. Сборище замолчало, выжидающе замерло. Рыжий встал рядом, а Аскель, подтолкнув наставника в спину, тихо шепнул, прося начинать.

Блэйк откашлялся, скинул с черной головы капюшон, и собравшиеся поймали тишину. Та вдруг стала гробовой. Противоестественной. Вдруг разрезанной хохотом Ратибор.

— Рад приветствовать, — оборвал истерический смех Доротеи громкий голос Ифрита. — Рад приветствовать, господа мятежники. Я — Блэйк Реввенкрофт, вернулся и теперь присоединяюсь к вам, чтобы продолжить начатое вами год назад.