Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 44

— Но как же так? — дрожащим голосом спросил адепт, опускаясь рядом, — как же так, Блэйк? Выходит, ты рано или поздно просто станешь духом и рванешь туда, откуда пришел? Станешь призраком, лишенным души и разума? Ради этого ты пропадал там пять лет, скажи? Ради этого осознанно шел к ним, склоняя голову?

Черный колдун кисло улыбнулся, движением головы отбросил с лица волосы и поднялся на затекших ногах, вновь прислоняясь к перекладине и обнимая парня за плечи рукой. Сейчас ему не нужна была физическая близость или пламенные слова любви. Ему было вполне достаточно чувствовать его человеческое тепло, исходящее от истощенного тела. Достаточно было понимать, что единственный, кому он нужен, сейчас стоит рядом, и его сердце от страха колотится, словно птица бьется в клетке, стремясь на свободу. Не было в Хильдебраннде ничего от садиста Моррена Сорокопута. Рядом был все тот же мальчик с болот — до смешного искренний и живой. С большим добрым сердцем.

— Когда я впервые пошел к скильфам, мне было чуть больше сорока, — начал Ифрит, всматриваясь глазами цвета расплавленного серебра в высокую и холодную луну, освещающую Горелесье и окрашивающую призрачным светом серый снег в голубоватый океан без берегов. — За шесть лет они благосклонно превратили меня из недоучки и отличительного раздолбая в того, кто годился для серьезных сражений, орудуя магией, словно та была призванием с рождения. До тех пор я занимался чем угодно, только не колдовством. Оружие, гулянки, молодые аристократки, мимолетные интрижки, винцо и сплошные передряги, кучи денег… Они отдали мне знания и ничего не взяли взамен. Отпустили назад, услужливо раскрыв врата, но в последний раз… Они понимали, что я стал получать больше, чем они предлагали. Осознавали, что выпустят из туманного острова не просто чародея, а этакую элиту — живое оружие с чертовской силой и рядом всяческих преимуществ. Именно поэтому вместо года я пробыл там пять лет. Именно поэтому они, сообразив, что я не останусь у них в качестве стража, а так или иначе сбегу, наградили меня собственной Силой, которая теперь медленно овладевает мной. Разумеется, она дает фантастические возможности, но они слишком дорого будут мне стоить. Разумеется, мои способности позволят мне долго бороться с этим, отстаивать свою сущность, но… Эй, парень? Ты чего? Кислая мина не особо тебя красит, хочу заметить. Веселей, Аскель, порадуй меня улыбкой. Живи сегодняшним днем.

Парень, повернувшись, обнял Блэйка, запуская руки под расстегнутую рубашку. Он слишком долго скучал по теплу его тела, по ощущению того, как он к нему прикасается. Звезды и луна светили так ярко, что было светло, как днем, но свет тот был холодным, льдистым, голубым. Чародеи и лошади отбрасывали длинные черные тени на белизну мерцающего снега, что сухими ворохами накрывал темную землю пушистым одеялом, сотканным из мириад острых снежинок. Между ним и королем зимы не было ничего общего. Король зимы вновь растаял, да и не мог осколок льда кого-то любить так страстно, что даже лютый мороз не в силах был задушить горячее пламя того чувства. Эта была последняя ночь спокойной и мирной жизни перед выходом на тропу, окропленную кровью.

— В каждом из нас существует начало тьмы и света, — тихо произнес Блэйк, проводя пальцами по затылку молодого чародея и накрывая холодной рукой теплую шею. — Вопрос лишь в том, что так или иначе одержит над человеком верх, что станет его истинной сущностью. Одни тянутся к призрачной надежде, к слабым лучам, другие, поднимая оружие на собрата, безнадежно вязнут во мраке, задыхаясь в его тесноте. Борьба, завязавшаяся внутри меня, встала в тупик. Сегодня я стою с тобой под звездным небом, завтра — отрубаю голову ингваровца. Так не кажется ли тебе, что если уж ты останешься со мной, тьмы станет чуточку поменьше? Что она разбавится? Аскель, я еще поборюсь за власть над собой. Но прежде — воспользуюсь тем, что мне дали, и закончу начатое. Не потому, что хочу того ради себя, а потому, что, видимо, искренне жажду для тебя спокойствия и безопасности. Ведь ты мой адепт. А я, будучи наставником, обязуюсь ценой своей жизни защищать тебя, ибо так гласит моя клятва, которую я дал семь лет назад перед Вестейном.

— А если бы не было той клятвы? Что тогда? Ни обязательств, ни риска? Холодное пользование и твоя цель, которая как всегда оправдывает средства? — отстранился парень и всмотрелся в серебристые глаза, не видя там уже ни страха, ни волнения, ни злобы. Только спокойствие — такое стопроцентное, такое абсолютное, что столь же спокойным могло быть только бездонное Седое море в полный штиль.

— Если бы не было той клятвы, — некрасиво, но предельно открыто и дружелюбно улыбнулся король зимы, — я бы закрыл тебя спиной не потому, что я обязан держать данное мной слово, а потому, что люблю тебя. Поверишь слову убийцы?

А Аскель и не счел необходимостью отвечать на столь риторический вопрос. Стоило только вновь взглянуть в глаза цвета расплавленного серебра, холодной луны и зимней пурги, чтобы почувствовать искренность произнесенных слов. И чародей, склонившись ниже, оставил на теплых и сухих губах короткий влажный поцелуй. Не нужно было большего. Он и этим сказал многое, вновь перечеркнув пять утерянных лет.

Потом же, простояв на крепком морозе, они вернулись в покосившуюся хибарку и молча разошлись по комнатам до рассвета, чтобы ранним утром оседлать лошадей и проститься со Стигом, не забывая сердечно отблагодарить за прием, кров, еду и тепло. За бесценную помощь, благодаря которой парень сейчас стоял на ногах и мог чародействовать, способный отныне, вновь и навсегда исполнять свой долг. Тогда Блэйк, обнимая старшего брата, последнюю родную кровь, пообещал выжить и вернуться. Вернуться еще не раз и не два, на что услышал по-доброму язвительное «да кто тебя будет ждать». Даже Рагна, не обязанная друиду практически ничем, за кров благодарила от всей души, сжимая сухую, покрытую синими узлами вен руку.

Полосатый котище, сверкая зелеными глазами, проводил взглядом трех конных и спрыгнул с крыши только тогда, когда те трое скрылись в стенах древних кедров. Фыркнув и подняв пушистый хвост, он прошмыгнул за своим хозяином, чтобы вновь ловить шуршащих за стенами мышей.

Все имеет свой конец.

Что-то кончается, что-то начинается. С уходом из Горелесья начался новый забег — не на жизнь, на смерть.

Забег, итог которого потом еще долго вспоминался, оставляя после себя двойственное послевкусие горечи и смутного торжества.

***

На то, чтобы преодолеть путь, им потребовалась неполная неделя, проведенная под открытым небом на холодном снегу.

Блэйк был на удивление спокоен, словно тем спокойствием с ним поделились невозмутимые чертоги Горелесья, кое дремало веками, едва поскрипывая кронами мощных высоких кедров, касающихся звезд тощими макушками. Чародей после того разговора больше не вспоминал о скильфском презенте, равнодушно смирился с собственной природой скильфида и теперь делал вид, что ничего не произошло. О том проклятии знали по-прежнему только двое, и тайна, сдерживаемая ими, казалась не такой уж пугающей, когда о ней не знали посторонние. Он все так же изредка колдовал, впадал в ребячество, играя временами с титаном Мракобесом, прошлое которого было столь же благополучно забыто. Вороной конь, вопреки предостережениям Хорста, нового хозяина все-таки принял и даже с некоторой гордостью возил его на крепкой спине, роя огромными копытами, скрытыми под белыми пышными фризами, глубокий снег, тараня путь для остальных.

Ехавший следом Аскель и вовсе был непоколебим. Он с равнодушным видом держался весь путь, был на удивление немногословен, как и тогда, в рядах упырицы Доротеи. Парень беспрекословно делал свое дело. Днем, когда приходилось, сканировал местность, чтобы обойти ингваровцев, вечером послушно тащил охапки хвороста, сваливая их в кучку, вспыхивающую по жесту его мрачного наставника, под темной личиной которого было скрыто нечто большее, чем истоки убийцы и ренегата. Ночами он зачастую просыпался и, чувствуя опасность, считывал местность, прекрасно владея фокусами, которым научил его старик Асгерд. Однажды ему даже пришлось поднимать Блэйка и Рагну на ноги, чтобы спешно скрыться, минуя перепалки с вооруженным отрядом Сотни Ингвара Виртанена. Разумеется, сейчас Ифрит мог без затруднений сравнять с землей и пятерку, и десятку, и дюжину имперских прихвостней, но рисковать не стал. Не стал, потому что на том настоял его ученик, понимающий, что натура скильфида — игра с огнем. В прямом смысле этих слов.