Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 42

— Не кричи, мы здесь не одни, — прозвучал холодный голос, и владелец Скрытой Способности, потирая виски, тяжело выдохнул, собираясь с мыслями. Головная боль била о черепную коробку, от нее темнело перед глазами, и возникало желание бросить все, уйти, развеяв в пыль вообще эту идею, но… но разве в любви нет места жертвенности? Разве из отказов и оправданий она состоит?

Парень молчал. Поджав губы, злился на самого себя, понимая, что рискует не только собой, но и тем, кто неоднократно спасал его, вытаскивая из самого пекла едва ли не ценой собственной жизни. Понимал, что даже несмотря на все то, что их связывало, просто не имеет права требовать так много, не давая ничего взамен. Ифрит и без того сделал для него не мало. Он готов был уже отступить от затеи, просто извиниться и забыть эту неприятную сценку, как его наставник, без слов прикоснувшись холодной рукой к пальцам, сжав кисть, заставил громкие мысли оборваться. Их поток мешал сосредоточиться, отвлекал. Для такого дела нужна была особенная атмосфера.

— Я попробую, — бесцветным голосом произнес чародей, — но не вздумай сопротивляться моей магии — пусть даже неосознанно. Принимай ее в том виде, в котором она поступает. Не знаю, получится ли, но если сработает, тебе все равно придется ждать меня… Не думаю, что проснусь раньше, чем через пятнадцать часов. И, да… Пока я не приду в себя, не смей колдовать. Последствия могут быть разными, а Стиг в этих делах помочь тебе явно не сможет. Готов, парень? — адепт, заметно нервничающий теперь, неуверенно кивнул. Он доверял ему, жизнь бы под его опеку оставил, душу бы отдал, но как быть уверенным в том, в чем сомневается наставник — опытный и искусный человек, знакомый с забытыми ремеслами?

Блэйк слышал сомнения и понимал, что они небезосновательны, вполне себе логичны, учитывая природу чар вообще. На его памяти были случаи, когда представители его братии, ставя эксперименты с телепортами, входили в Переход здоровыми, а возвращались калеками. В лучшем случае. В худшем их разрывало на куски и выплевывало на другой конец портала кровавой массой, которую невозможно было опознать. Что и говорить, его собственные фокусы с огнем обернулись страшным шрамом на плече, сведенным лишь несколько лет назад. Кто знает, что его ждет после обучения у скильфов. Кто знает, что станет и с ним, и с Аскелем после фортеля со Скрытой Способностью — феноменом, который здравый смысл объяснить был не в силах…

Он не стал думать, что делал в тот миг, не вспоминал жесты и звуки, собственные ощущения, когда целительная Сила творила чудеса за него — садиста и убийцу, как говаривал Стиг. Он просто воссоздал в сознании те чувства, те эмоции, когда увидел, как его адепт, прошитый стрелами, убитый той ослепительной фиолетовой полосой беззвучно упал с моста в черноту вод ледяной Висперн, и толща сомкнулась над ним. Вспомнил, как сердце пропустило удар, и он кинулся за мертвым, опоздав всего на несколько мгновений. Нет, это не было отчаянием или страхом, злостью или паникой. Это было, как гибель Сиггридд, падение Наргсборга, как парень, ловящий кровавой спиной плеть за плетью. Это было не чем иным, как вырванным куском души. Отобранной частью жизни.

Пальцы свело, головная боль была настолько сильна, что он начинал откровенно жаждать удара, от которого уже ничего болеть не будет. Стучало в висках, кожа горела, будто обжигаемая языками пламени, но он чувствовал, знал наверняка, что у него получилось, и тот парадоксальный феномен обретает силу, ставя его ученика на ноги, восстанавливая изнутри. Знал, что за подобный трюк заплатит дорого, и очень жаль, что то «дорого» не измеряется звенящим и сверкающим на солнце золотом.

Когда все закончилось, Аскель, принявший тяжелую Силу не сопротивляясь, подчиняясь ей, уже был в отключке, как и каждый раз, когда на самом деле перенапрягался и подвергался чудовищной силы воздействию со стороны. Настороженный чародей, едва не стонущий в голос от раздирающей головной боли, опустил ладонь на грудь, убеждаясь в том, что не уложил его мощью Скрытой. Молодое сердце ровно билось под холодной рукой, качая бойкую горячую кровь, что была жарче некогда бежавшей в жилах безродного мальчишки с болот, откровенно ненавидящего собственного наставника. Юный Моррен Сорокопут был импульсивнее, смелее, отчаяннее. Безбашеннее, полный доротеевской дурости и отсутствия здравого смысла вместе с головой на плечах. Оставалось лишь предполагать, в чем еще выражалась его новая импульсивность и смелость. Были некоторые мысли…

Блэйк оставил его, поплелся к себе, и каждый шаг отзывался новой вспышкой головной боли. Это было ненормально, противоестественно, его былой реакцией на чары была слепота, но сейчас, вернувшись от скильфов, он ни разу не замечал послабления собственного зрения. Да, остались те жуткие страдания после телепортаций, и тех — самостоятельных, вне Переходов, но приступам головной боли он не находил объяснений. Не понимал он также, почему даже сейчас его кожа горела, будто по ней выводили узоры кончиком раскаленного прута. И все же он, использовав феноменальную способность, уснул, едва только улегшись. И за более чем двадцать часов сна вместо обещанных пятнадцати перед глазами неслась такая ересь, такая ужасающая околесица, смешанная с неутихающей болью, что ему, если уж начистоту, становилось не по себе. И за более чем двадцать часов он увидел поразительное количество смешанных, не имеющих никакого смысла видений, что переходили из одного в другое, напрочь лишая отдыха. Силы восстанавливались, но о восстановлении физическом не шло речи. Даже сквозь сон Ифрит понимал, что не станет спать еще, а по первому слову парня оседлает Мракобеса, ступит на новую дорогу и вытерпит компанию Рагны.

Сквозь мертвый сон он чувствовал дикую головную боль — самую сильную и продолжительную за все время, что он бродит по Северу. Никогда еще его так кожа не горела, не стучало так сильно в висках, ломая тонкие кости.

А он все равно терпел. Все равно выдерживал этот кошмар, сжимая пальцами покрывало, когда перед глазами мчалась околесица снов.

Он пришел сюда ради Хильдебраннда. И закрадывалась в сознании шальная мысль, что ради него он и не такое вытерпит, покорно сжав кулаки.

***

Когда он раскрыл глаза, морщась от оттенков спадающей боли и ощущения, что в комнате он не один, над Горелесьем стояла по-зимнему ранняя ночь, сгустившаяся уже в семь часов после полудня. Рядом же, подтверждая профессиональное предчувствие, сидел, сияя краше начищенной серебряной монетки, молодой чародей, ожидающий пробуждения уже, вероятно, далеко не час и не два. В доме было привычно тихо, но ясно и очевидно, что и Стиг, и Рагна на месте, ибо из комнат доносились будоражащие пустой желудок запахи и противные шаркающие шаги старого друида. Блэйк, потирая пальцами виски, поднялся в постели, кое-как пригладил растрепанные угольные волосы, поднял взгляд.

— Ну? — осторожно спросил он, примерно понимая, что все удалось. — Как ты?

Аскель просиял; улыбаясь, стащил с себя рубашку, указывая на плечо. Еще ночью на нем была плохо стянувшаяся, сквозная кровоточащая рана. Теперь и розового пятнышка не было, кожа была гладкой, нетронутой, белой.

— Я бы и совсем разделся, но, думаю, ты все-таки поверишь на слово, — глуповато усмехнулся адепт, вновь одеваясь. — Это настоящая сказка! Сила так и плещется в теле, того и гляди — что-нибудь на радостях спалю, прославляя любимого искусника, провернувшего такое чудо! Боги, Блэйк, спасибо!

— Не хвали дня до заката, — предостерег черный. — Ты не колдовал?

— Нет, как ты и сказал. Даже не пытался.

Ифрит кивнул, с облегчением выдохнул, настраиваясь на последнее испытание, от которого будет зависеть слишком многое. Сейчас перед ним сидел счастливый до чертиков парень, цветущий так, будто уже может свернуть горы по одному щелчку пальцев. Его пугала перспектива того, что лучезарная улыбка может сползти с бледного лица, усеянного редкими веснушками. Солнышко поцеловало, как говаривали кметы.