Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 39

Аскель смотрит в ее карие глаза и сжимает хрупкое плечо, давит весом. Склоняется к ее лицу, слабо соображая, но память… Он чувствует ее запах — лошадиный пот и пыль, сухой ветер, разомлевшие под жарким солнцем травы, страх. Она не пахла чабрецом и кедром. Никто не пах чабрецом и кедром, что дурманило сильнее, чем опиум и спиртное. Парень вышвырнул ее за дверь, схватил бокал, разбивая со звоном о стену, рухнул на кровать и разрыдался, словно ребенок, который неудачно упал и разбил коленку. О, если бы он отделался тем ушибом… Не колени он разбил. Сердце было навылет проколото ножом, а душа забита ногами. Ему было плохо, как никогда раньше. Он убивал себя.

Кровавый закат, раскинувшийся над лесной поляной, кроны деревьев, что горят в багровых лучах, золотые прорези облаков. Полчища сверчков, скрипящих в траве, и завязавшийся между доротеевскими чародеями и всадниками Сотни бой. Бой неравный и изматывающий, настолько страшный, что даже спустя месяцы ощущение паники закрадывается в сердце. Поддетая крепким вином Ратибор, бросающаяся на карателей, Селеста на белоснежном коне, валящая выстрелами Рагна, притаившаяся в густой кроне старого дерева и несущая смерть. Аскель с руками по локоть в крови, добивающий недобитого тяжелым ножом. Без страха и отвращения. Не обращая никакого внимания на то, что кровь все еще живого человека течет на кисти. Незнакомые лица, кричащие всадники, лязг оружия, неизбежные потери. Боль и паника. Запах опиума, исходящий от Доротеи, спиртного — от парня.

В вишневых лучах, горящих пожаром, на черном коне едет мужчина с оружием за спиной — высокий, осанистый, широкоплечий. Он с безразличным лицом пересекает поляну, останавливает вороного только перед Хильдебранндом, который все еще не замечает его, занятый карателем. И тогда, когда молодой чародей чувствует на плече руку, когда поворачивается, теряет дар речи, ведь перед ним стоит высокий колдун. Король зимы. Ифрит.

Асгерд всегда говорил, что у адепта ничего не выйдет с иллюзорными чарами. Что он не заметит обмана, поверит в увиденное. Да и как было не поверить, когда действовал сам Иллюзионист — страшный всадник Лихой ингваровской Тройки, о которой говорили не без страха и опаски? И этот обман, эта превосходная картинка берет за руку, обнимает, прижимая к себе, но отчего-то сомнения закрадываются в душу. Он не пахнет чабрецом и кедром. Он пахнет холодом и смертью. Он сам — смерть. Аскель не видит, что его обнимает преобразившийся до неузнаваемости дух — безликое существо, давно утерявшее свое истинное обличье. Но когда Рагна кричит бежать, посылая в призрачного сотенца одну стрелу за другой, когда свист тех стройных палачей жужжит в мозгу шершнем, он телепортируется, растворяясь в холодных объятиях. Чудом. Снова нечаянно живой.

Ему несказанно везло раз за разом. Он пил, как черт, выбрасывая драгоценности в качестве платы на ветер, шел в бой, слабо соображая на хмельную голову, но снова и снова входил в раж, и казалось, что он не ведал страха, что убивал без тени сомнений, играючи. Но бывало, от ужаса он вдруг забывал собственное имя, а в сознании существовала лишь упрощенная им формула, которая могла спасти, телепортировать так, что даже сенсоры Нерейд не уловят его след.

Он глушил боль и страх в выпивке, пытаясь забыться. Он осознанно убивал себя медленно, постепенно, потому что не хватало духу повеситься. Мутные картинки: петля в руке и мокрые щеки, стилет в дрожащих руках. Стилет, отброшенный дрожащими руками в сторону, очередной срыв, истерика. Запах спиртного.

Парень постепенно сдавался, понимая, что их дело обречено на провал. Не выдерживал, потому что больше не мог находиться один, и никто из тех, кого он когда-либо встречал, не мог заменить ему Блэйка. Его Блэйка. Того, кому он отдавался без остатка.

Время шло, картинки неслись перед глазами, словно опадающие листья, сдуваемые порывами холодного осеннего ветра. Аскель ломался, не выдерживая груза, что упал на его плечи в ту ночь под кантарским небом. Он уверял себя в том, что скоро станет немного легче, что черная полоса не может длиться вечно, но раз за разом обманывал самого себя и опускал дрожащие руки. Один. На всем белом свете.

Перед глазами расплылась кромешная тьма, тело будто швырнуло о камни с обрыва, свело судорогой мышцы, и пальцы сжали шерстяное покрывало. Блэйк, хрипло дыша, рывком сел в постели, растирая ломящие виски. По спине крупными холодными каплями катился пот, и его рубашка вымокла насквозь, будто сверху безымянный остряк вылил ведро ледяной воды. В покосившейся хибарке было тихо. Время приближалось к полудню.

Чародей, тихо выругавшись, поднялся, стащил с себя взмокший лен, меняя на белый хлопок. Его словно ударили по голове чем-то тяжелым. В сознании до сих пор не укладывалось увиденное — эмоции перекрывали здравый смысл, а злость на адепта паскудно мешалась со злостью на самого себя. Не отрезвила от нехорошего возбуждения ни холодная вода, ни свежий мороз этого дня, не омраченного ветром и грузными тучами, плывущими по небу. Было пасмурно, по-зимнему серо, но холод не был столь ощутим, как ночью. Возможно, там, за слоями тяжелой мглы, сияло извечно радостное солнце. Он не знал. Не хотел знать, жадно глотая обжигающий лед воздуха. Стиг и Рагна пропадали, Аскель, без сомнений, был на месте, явно не спал, прожигая взглядом потолок, и стоило к нему вернуться, сказать хоть что-то. Это было сложнее, чем оборвать чью-то жизнь.

Он шел к другому человеку, далекому от того мальчишки двадцати лет, что с отвращением смотрел когда-то на вино и понятия не имел о том, что такое зависимость. От него ничего не осталось, ведь даже те темные непослушные волосы превратились в светлый пепел, и огрубели черты лица, изменился голос — стал ниже, чуть глуше. Между ними было пять потерянных лет, и их уже нельзя было наверстать или закрыть глаза на бесследное исчезновение. Нужно было жить дальше. Нужно было помнить былое, думать о будущем и жить настоящим, поддерживая парня и не давая ему снова упасть на то дно, из которого он чудом, не без чужой помощи, смог выбраться на поверхность.

Ифрит прошел в комнатку, молча опустился на край кровати, не глядя на лежащего в ней. Пахло друидскими травами и пылью, стариной, и в этой смеси он легко различал грозу и тонкие ноты лесного ландыша. Не было запаха алкоголя и опиума. Не было запаха крови и немытых тел, конского пота, дорожной пыли и трав, страха. Паника не липла к коже жидкой грязью. Только глухая и естественная тишина страшила больше, нежели собственная смерть. Беспощадно давила на мозг, выдавая странные мысли, мелькающие в мешанине увиденного через кровь. Аскель сел в постели, коснулся его пальцев, взял за руку, чувствуя близкий сердцу холод огрубевшей кожи.

— Сколько ты в завязке? — сухо спросил колдун, не поворачиваясь.

— Дней шесть.

— Я не позволю тебе спиваться.

— Знаю, — спокойно произнес молодой чародей, не отпуская руки. На безымянном пальце едва поблескивало в полумраке платиновое кольцо. Покачивалась от движения капелька серьги в правом ухе. Он продолжил, заставив наставника повернуться к себе лицом. Смотрел прямо в глаза, давая понять, что его слова — правда. — У меня ничего не было с Рагной. Я не предавал тебя. Не смог, даже если бы захотел того всей душой. Некоторые вещи не подчиняются здравому смыслу.

Повисло неловкое молчание. Ифрит вновь не нашел слов, не знал, куда себя деть, находясь рядом с тем, за кем мог пойти на что угодно, не думая. Пошел больше месяца назад, без тени сомнений вырезая то, что попадалось на глаза. Парень взял инициативу, прижал огрубевшую руку к небритой бледной щеке.

— Блэйк?

— Да?

— Помоги мне выйти. Стиг запрещает подниматься с постели, наверняка не позволит еще несколько дней, но…

Но чародей прекрасно понимал его желания и помог встать, перекидывая слабую руку через плечи, поддерживая за талию. Набросил на него собственный плащ, пропахший терпким запахом, и не отпускал, вновь привыкая к его близости. Так было нужно.