Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 33

Стиг, крепче сжав рукой посох, глубоко выдохнул. Блэйк насторожился, почувствовал, что сердце забилось чаще.

— Мальчишка пришел в себя, — сообщил друид, глядя на меняющееся, белеющее до цвета алебастра лицо. — Рагна шарит по лесу с луком, так что… так что иди вперед, если хочешь переговорить с ним… наедине.

Ифрит сглотнул; точно находясь в прострации, натянул на торс темные одежды. По лицу текла кровь из короткой царапины.

— Он… знает, что я здесь?

Хозяин здешних лесов отрицательно покачал головой, прикрывая серые глаза. Парящих в воздухе снежинок становилось лишь больше.

— Что же не идешь, братец?

— Дай мне успокоиться, — тяжело произнес чародей, опускаясь на валун.

— Никак боишься?

— Совесть, Стиг. Совесть гложет, — прошептал колдун, пуская пальцы в мокрые черные волосы.

Комментарий к Глава двенадцатая: «Дела давно минувших дней…»

* - Гвиллионы - жестокие фейри в мифологии кельтов. Оные пакостники живут в горах и часто сбивают путников с пути, делая нагромождения из камней.

** - Дуэргары - в английском фольклоре одни из самых страшных фейри. Живут в горах и холмах, славятся мудростью в делах, касаемых работы с металлами.

========== Глава тринадцатая: «Две нити неразрывных — ночь и день» ==========

«Черное и белое — какая странная пара,

Запах сирени с крыжовником мешается с трупным ядом.

Как же вы можете вместе?

А мы и не можем…

Впрочем, врозь тоже»

Я. Айнсанова.

Стиг, опираясь на посох, шел по глубокому следу, а за ним, прочесывая волосы пальцами, семенил Блэйк, и сердце у него под рубашкой звенело. Путь до покосившейся хибарки был коротким, друид вышагивал довольно бодро, и от одной мысли, что сейчас чародей попросту войдет в домишко, отодвинет материю и увидит Аскеля — его Аскеля, что был в сознании, имел способность говорить и реагировать, внутри все переворачивалось с ног на голову. Боги, да ему легче человека убить, чем подобрать слова в этот момент! Убитый истечет кровью, дернет пару раз пальцами и, черт возьми, не потребует объяснений, какого ж дьявола он, такая-разэтакая скотина, смылся на пять лет и весточки не прислал, в то время как на Севере начался сущий ад.

— Какого черта ты мне сразу не сказал? — не унимался Ифрит, судорожно стирая с щеки каплю крови. — Почему прождал?

— Тебе скажи… Ты ведь, дурень, раздетым рванул бы к нему, — тихо усмехнулся старик, по привычке поглаживая бороду.

Чародей особо спорить не стал, да и в самом деле подумал, что, ошарашенный событием, вряд ли вообще смог надеть на себя хоть что-то. Что уж говорить о шнуровке и бритье — наверняка бы изрезал себя не хуже того, как орудовал в свое время легендарный Гюнтер Изувер, оставляющий после себя нашинкованное в капусту тело. Было около полудня, может, время уже немного перевалило на вторую половину дня — трудно было сказать однозначно. Солнца не было видно за плотным полотном туч, рыдающих крупными снежинками, что ложились на угольные волосы мужчины и таяли. Тот, к слову, все оправлял пряди, пытаясь соорудить из спутанной копны нечто сносное еще до того, как он войдет в хибару и сможет прилично ее прочесать.

— У нас тетерева скромнее перед самками токуют, чем ты прихорашиваешься, — ехидно заметил друид.

— Замолчал бы уже, — буркнул Блэйк, проводя большим пальцем по царапине и слизывая кровь. — Не всем отшельничать.

Хибарка неумолимо приближалась, и сейчас подкалывать Ифрита себе дороже. Вспыльчивый колдун слабо контролировал расшатанное спокойствие. Вспыльчивого колдуна потряхивало от шквала мыслей и ощущений, от которых он успел отвыкнуть более чем за пять долгих и трудных лет столь трагической разлуки.

Стиг на грубость не отреагировал, хотя мог на полных правах кровной связи дать младшему крепкую затрещину. Его, отвыкшего от живого общения, сейчас откровенно забавляло это представление: более чем вековой мужчина, убийца, ренегат и дезертир, положивший людей больше, чем профессиональный рубака, робел перед двадцатипятилетним парнем, что был слаб, как слепой котенок, который и на ноги встать не мог. Этот некогда самоуверенный мэтр магии отчаянно старался скрыть волнение, но то вырисовывалось на побелевшем лице, отражалось легкой дрожью пальцев, ошалевшим взглядом, что метался по сторонам.

Дверь зловеще скрипнула, медленно открываясь. Стиг, взглянув на белого, как полотно, брата, пригнувшись, зашел в хибарку и принялся дотошно стряхивать с одежды снег, вытирать о старую, дырявую в хлам тряпку ноги. Меж тем Ифрит, прислонившись к стене, наскоро прочесывал спутанные влажные пряди, а кровь все так же сочилась из пореза, но чародей отчего-то не мог вспомнить и самой простой магической формулы, чтобы стянуть ранку. В голове пчелами роились мысли, беспощадно жалили, и грудь отчаянно колотилась. Нет, не помнил он себя таким. Лишь тихо чертыхался, понимая, что его столь серьезно ломал безродный мальчишка с болот, за пять лет переродившийся в юного Моррена Сорокопута — беспощадного искусника-убийцу. Он был уверен, что если бы не стена, то ноги его вряд ли удержали. Друид медленно прошаркал по комнате к парню, заглянул к нему, полностью скрылся за грубой материей. Колдун прислушался.

— Прекрасно, — тихо бормотал старик, — раны, в принципе, сносно зарастают. Позволь малость присыпать, — продолжил он, явно занимаясь сквозными ранениями от свистящих в воздухе ингваровских безошибочных стрел. Послышался звон стекла, потом — тихое шипение адепта, которому увечья все еще приносили ощутимую боль. Особенно сейчас, когда он, слабый и измотанный, только что пришел в себя и в полной мере почувствовал, как ломило все тело. В тишине слух различил щелканье суставов. Определенно, это вставал друид.

— Как себя чувствуешь?

Парень не ответил, видимо, попросту кивнул головой, отмахнулся или что-то в этом роде — колдун мог лишь слышать, к несчастью, сквозь стены видеть не мог.

— Тогда кое-кто очень хотел тебя увидеть, — не без улыбки произнес хозяин, покидая крохотную комнатку, в которой горела, танцуя, золотистая свеча.

Стиг вышел, встречаясь с напуганным, растерянным взглядом, хлопнул брата по плечу и подтолкнул вперед.

А тот все еще не знал, что сказать.

Глубоко выдохнул, пятерней пригладив влажные волосы, на долю мгновения прикрыл глаза, собираясь с мыслями, и коснулся грубой материи. Меж тем хозяин, прихватив тяжелый деревянный посох, пригнувшись, вышел из хибарки, закрывая за собой дверь.

Тишину нарушало только беспокойное шуршание мышей в старых стенах покосившегося домика на краю мира — в древнем Горелесье, что уходило в черноту скал Северных Копей.

***

Он коснулся грубой материи и сжал ее рукой. Пригнувшись, перешагнул невысокий порожек и выпрямился в неполный рост перед узкой, грубо сколоченной кроватью, на которой полулежал двадцатипятилетний парень, вдруг побелевший, как полотно.

Нет, он не смог произнести ни единого слова, встречаясь с болотно-зелеными, охваченными каким-то неподдельным ужасом глазами. Не проронил ни звука, оцепенев на месте и лишившись всех мыслей, что роились в голове пчелами. Гнетущая тишина давила на мозг, наваливалась непосильным грузом и вбивала в пол, равняя с землей. Рука Аскеля дрогнула, полыхнула голубым огнем, что ронял на постель холодные, смертоносные искры. Его ощутимо потряхивало.

— Я не сомневался, — прищурившись, произнес парень, раскаляя пальцы и не спуская глаз с колдуна. — Я знал, что ты придешь снова. Не надоело, в самом деле? Один и тот же фокус каждый раз. Никакой изобретательности.

— Аскель, — было начал Ифрит, — это я…

— Верю с рукой на сердце, — прошипел молодой чародей, обрывая на полуслове и занося руку, — не дури, ингваровская шавка. Я знаю сказку про мальчика, который кричал «волки».

Блэйк сделал осторожный шаг вперед, теряя суть вещей, но замер на месте, когда льдистый огонь замер прямо перед его горлом, обещая снести голову по невинному жесту своего хозяина.

— Ни шагу, Иллюзионист, — предупредил адепт. — С меня хватит.