Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 32

Колдун вновь тяжело выдохнул, плотнее накрылся шерстяным покрывалом. В стенах покосившейся хибары шуршали мыши, за окнами, донимая гулом, выл порывистый и морозный ветер. Это была Йольская ночь, которую он обещал себе провести с Аскелем. Провести, возможно, таким образом, что даже самая холодная, лютая и беспощадная ночь покажется нестерпимо горячей. Блэйк снова закрыл глаза, пытаясь наконец уснуть и обмануть самого себя — тщетно надеялся, что время пройдет быстрее. Если не считать порывов ветра, то атмосфера, царившая в домишке, усыпляла. Огонь в печи тихо трещал, мыши монотонно шуршали, копаясь в древесной трухе. Неслышно видели сны Стиг и Рагна, а там, в комнатке на другом конце хаты, лежал в тепле и под защитой ифритовых сил парень, спавший спокойно, вероятно, впервые за все то время, как Ингвар послал карательные отряды по чародейские души. Даже лошади отключились под беззвездным небом, понурив головы, и черный, погрузившись в кокон мыслей, сам начал медленно впадать в дрему, непроизвольно смыкая веки. Слабость медленно полилась по телу, ощущение которого так же медленно пропадало, звуки казались приглушенными, рассеянными, и не успел он провалиться в глубокий сон, как на чердаке послышался грохот, от которого он вздрогнул и подскочил в импровизированной постели, таращясь в черноту.

Сверху послышалось шипение, злобное рычание, отчаянный надрывный писк. Через доли секунды тишину оглашал хруст костей и чавканье. Не было сомнений: это тот полосатый монстр решил развлечь себя средь ночи и теперь, видимо, усладил свою охотничью душеньку, схватив серого негодника. Душеньку-то он усладил, а вот уже более двух часов кряду пытающийся уснуть колдун не на шутку разозлился, тихо проклиная и кота, и ветер крепкими словами, которым позавидовал бы старый одноглазый корсар.

Блэйк, окончательно потерявший сон и спокойствие, поднялся с пола, откидывая шерстяное покрывало. Натянув на оголенный торс серую рубашку с высоким воротником, тихонько прошагал к печи, где стояла вода. Он пил долго и жадно. Холодные капли скатывались по подбородку, колючему от трехдневной щетины, впитывались в мягкую ткань одежды. Стиг, спящий в этой комнате, не проснулся от тихих шагов, от звучных глотков и длинного выдоха после. Не расслышал он и звука отодвигаемой с прохода материи, щелчка пальцев, по которому по правое плечо младшего брата заискрился мягким и полупрозрачным светом дрожащий огонек.

Стиг не видел, как Ифрит прошел к парню и долго смотрел на его лицо, привыкая к новому лику, к этим прядям цвета пепла и серебристой капле серьги в мочке уха. Не мог видеть и того, как огрубевшие пальцы коснулись небритой щеки молодого человека, провели короткую мягкую черту по болезненно-бледной коже. Разумеется, не мог он слышать и нескольких слов, сорвавшихся с тонких губ, не мог ощутить, что творилось сейчас в темной ифритовой душе, уже позабывшей спокойствие и тепло, чужую ласку. Глубокая ночь скрывала многое от нежелательных глаз и ушей…

Пасмурным утром, ближе к полудню, когда стих ветер, но небо стало лишь темнее и мрачнее, Блэйк, так и не сомкнув глаз за всю ночь, молча вышел из покосившейся хибары, ненадолго наведался к Мракобесу, похлопав его крепкую шею, вздрагивающую при касании. Черный титан, фыркнув, лишь толкнул его мордой в живот. Огненно-рыжая кобылка, стройная и высокая в ногах, но выглядящая пони на фоне исполина, любопытно понюхала холодную руку, почуяв, вероятно, знакомый запах молодого хозяина. Черный на хозяина не походил и отдаленно, и норовистая лошадка демонстративно отвернулась, принимаясь за невесть откуда добытое Стигом сено. Чахлый мерин Рагны и вовсе не подошел.

Шагая по глубокому снегу, полностью погруженный в мысли чародей не замечал холода и красот этих забытых Богами мест. Он не видел, сколь великолепны массивные кедры, пушистые лапы которых были щедро припорошены белоснежной роскошью. Деревья, пахнущие так же, как и он — терпко, тянулись к пасмурному небу, монолитной громадой скрывали покосившуюся хибарку от глаз всего мира, чуть слышно поскрипывали многотонными кронами, и казалось, что Горелесье дышало. Впрочем, так то и было. Эти края полнились древней магией, что пропитала здесь каждую пядь бедных земель, уходящих в черную скалистую породу Северных Копей. Здесь жили беспокойные души, ухали ночами, мчась над верхушками кедров, ломали ветки и таранили залежи сухостоя с громким треском. Бродили безутешные духи падших, а порой, в самые страшные и жуткие ночи, когда ни один человек, даже самый гнусный и прогнивший, не отваживался выставить за дверь собаку, выходили куда более пугающие существа — слепые жители Копей: жестокие гвиллионы* и дуэргары.**

Кедры редели, раскидывали мощные ветви, уходили корнями все глубже, и впереди снега накрывали уже не лесные земли, а горную твердь. С высоты острых, как бритва, черных Копей текли слабые незамерзающие ручейки, сливающиеся в шумящую пелену, падающую каскадом с небольшой высоты в мелкое озерцо с кривыми острыми берегами. Над кристально чистой гладью стоял негустой пар, сносимый слабым ветром. Обрушивающаяся со скал вода лилась веками, уходя в грубый грунт и превращаясь в подземные канальцы.

Блэйк бессильно выдохнул, но все-таки стянул с ног сапоги, а потом и вовсе сбросил одежду на белую пелену. Ледяная вода причиняла ощутимую боль, тело ломило от морозной влаги, но чародей, сжав зубы, уходил в озеро, пока не опустился по пояс. Кожа покрылась мурашками, ноги повело. Вода была настолько чистой, что даже если бы горное озеро уходило вниз в добрых восемь-десять футов, его каменистое дно оказалось бы отчетливым, словно пестрые россыпи северных пород покрывала лишь тончайшим слоем та ледяная журчащая влага. Сквозь зубы проклиная осточертевший холод, Ифрит смывал с кожи грязь, буквально отскабливая ее короткими ногтями. Мокрые угольные волосы змеями липли к широкой белой спине, на которой красовались еще не сведенные синяки и царапины, что остались после тех перепалок. Все же ему здорово досталось после сражения у Фельсфринского моста. Разумеется, эти отметины были просто-напросто шуткой в сравнении с тем, что с ним творили скильфы. После их испытаний на нем, порой, живого места не было, а чернильные гематомы еще долго не сходили с тела.

Он опустил длинные пряди, свободно накрывающие лопатки, в воду, принялся отмывать их, стоя по пояс в ледяной воде. Он уже не чувствовал ног, но упорно продолжал отмываться, будучи человеком, на дух не переносящим грязь. Щетина быстро исчезала с лица, сбриваемая прихваченным лезвием — острым, как хирургический скальпель. Он услышал за спиной шаги, резко обернулся, и лезвие оставило короткую полосу на скуле. К подбородку, мешаясь с капельками воды, поползла жирная капля крови. Та скатилась в озеро, расплывшись розовым облачком. За спиной, опираясь на деревянный посох, облегчающий ходьбу по глубокому снегу, стоял Стиг.

— Совсем с ума сошел? — устало спросил друид, поглаживая рукой бороду. — На кой ляд в воду полез?

— У меня иммунитет, — с трудом выговаривая слова от колотящей тело дрожи, сообщил Ифрит, стирая с лица кровь.

— Дело ваше, — пожал плечами Стиг и остался стоять на месте, наблюдая, как повернувшийся к нему спиной младший брат заканчивал свои дела.

Блэйку, к слову, не нравилось, когда на него откровенно смотрели, да еще при таких обстоятельствах и в таком виде, однако колдовать излишний раз, чтобы размыть очертания собственного тела, он не стал. Только, раздражаясь, заканчивал с лицом, шустро скользя острием опасной бритвы по белой, как саван, коже. Вода тихо шуршала, падая с небольшой высоты, пускала брызги на тело, и оттого он в очередной раз крупно вздрагивал. С серого неба сорвались редкие крохотные снежинки, провальсировали в морозном воздухе и утонули в озере. Чародей, отжав угольный хвост, выбрался на берег, натягивая на мокрые ноги хлопковые штаны. Лишь занявшись короткой шнуровкой сапог, он не выдержал и задал интересующий его вопрос.

— Ты что-то хотел? — осторожно спросил чародей, уже поднимая со снега темную рубашку с высоким воротником.