Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 29

— Помоги, — прошептал чародей, — он умирает, Стиг.

***

Друид молча пропустил его в жилище, высота потолка которого не позволяла встать в полный рост. Метнулся к свече, высек искру, разжигая фитиль, и пальцем указал на стол, с которого тут же сгреб сухие травы и пару увесистых пыльных фолиантов. Чародей, опустив парня на грубую и жесткую поверхность, звонко щелкнул пальцами, и одна из комнатушек приобрела отчетливые очертания в теплом свете четырех светочей, левитирующих под низким потолком. Плащ свалился на деревянный пол с характерным звуком. Только теперь руки Блэйка колотила мелкая дрожь.

— Быстро и по делу: что с ним?

— Очень мощная магия, — тут же выдал чародей, и мрачноватый хозяин чертыхнулся. — Получил чуть больше двух часов назад… И стрелы. В плечо и бедро. Я вытащил их, не думаю, что повреждены кости…

— Здесь я определяю степень повреждений, — жестко прервал его друид. — Иди, за хатой есть крытый загон. Заведи лошадей и, ради Богов, пусти сюда девочку. Не перечь. Давай, давай, братец, тут я руковожу! Никуда твой мальчишка не денется. Живучий, как черт. Если ты смог дотащить его до меня, то оклемается. Иди. Я приготовлю необходимое.

И младший смиренно подчинился.

Без слов вышел наружу, молча указал лучнице на хату, беря под уздцы ее взмыленного пепельного мерина, спина которого уже покрылась тонким слоем снега. Он дрожащими руками распрягал одно животное за другим, а когда дело дошло до увязавшейся следом кобылы, не нашел сил, чтобы ругаться. Рыжая, с белой проточиной на морде лошадь была ему знакома. Он уже видел ту чертову скотинку, на которой, прижавшись к стройной шее, летел тогда Аскель, тогда, когда Хантор и Давен еще были рядом, а Сотня перебила добрую часть доротеевской своры, оставив в живых по счастливой случайности лишь юного Алена. Кобылка покладисто позволила стащить с себя седло и уздечку, расправить на шее огонь стриженной гривы. Он не стал рыться во вьюках. Почему-то не мог себе позволить прикоснуться к… чужому? Пожалуй, так. Ифрит был далек от двадцатипятилетнего парня.

Мракобес укоризненно прожигал хозяина глазами-плошками, но короткую ласку все-таки принял, чуть вздрогнув, когда рука прошлась по массивной шее. Исполин устало толкнул мордой в хозяйскую грудь, замер. Было что-то слишком разумное в этом норовистом коне. Было в нем что-то необъяснимое, и чародей дорожил этим вороным титаном. Но лошади лошадьми, а себя нужно пересилить и вытащить с того света адепта, а потом, дождавшись того часа, когда он очнется, поговорить о многом. Вымолить, в конце концов, прощение. И он решился. Даже будучи смертельно измотанным, собрал волю в кулак и вернулся в хату, где друид стоял над раздетым по пояс телом — истощенным, покрытым чернильными синяками и бледным, как смерть.

Стоящая у стола Рагна, стирающая с заплаканного лица слезы, была отправлена стариком в сенцы. Блэйк поражался тому, сколько власти и силы было в голосе и интонации старшего брата. Он был крайне убедителен, и лучница, тихо всхлипывая, не сказав и слова против, покинула комнату. Друид закатал рукава. Выдохнул.

— Дело дрянь, — честно признался Стиг. — Мальчишка отхватил по первое число. Здесь не обойтись без целительных чар, и тут-то без тебя не обойтись, братец.

— Я не умею исцелять раны, — прозвучал надломленный голос. — Я всего лишь убийца.

— А теперь утри на морде слезки и соберись! Мне нужна твоя Сила. В качестве проводника я буду искажать и перенаправлять твой поток, но, Блэйк, это не останется без последствий… Возможно изменение стихийности его чар, внешние метаморфозы, даже провалы в памяти. Ты понимаешь, о чем я? — чародей кивнул. Ему было безразлично, по сути. Главное, чтобы жил. — Тогда начинай.

И минуты понеслись. Колдун, сжимая старческую руку Стига, аккуратно переливал Силу, и та, проходя через друида, медленно вторгалась в ослабшее, едва живое тело, залечивая страшные раны. Тот удар основательно повредил органы, сбил магические пути, и теперь их приходилось восстанавливать почти с нуля, вновь плести ту затейливую паутину, по которой бежала его сверхъестественная энергия, позволяющая по одному щелчку пальцев поднимать на воздух землю и высекать пламя из небытия.

Глубокой ночью спал мир, но в домике, над которым выла пурга, горел колдовской свет, и тащили с того света молодого парня две родственные души, в жилах которых бежала одинаковая по матери кровь. Старик молчал, шарил по холодной коже рукой, лавируя потоками, а чародей, готовый отдать адепту и собственную Силу, и жизнь, и душу, стоял на слабых ногах и не сводил глаз с изменившегося за пять лет Аскеля. Короткие темные волосы, почти наголо выбритый затылок, бледное лицо — все так же покрытое редкими веснушками, но огрубевшее, возмужавшее. В правом ухе красовалась серьга — серебристая тяжелая капелька. Он больше не наблюдал той добродушности и доверчивости, слабости, уязвимости. Он читал ожесточение и смертельную усталость. Улавливал нечто присущее тому зверю — легендарному Сорокопуту… и сокрушался еще больше. Вина лежала только на его плечах.

Молодой чародей дышал чаще, болезненно хмурил брови, но друид уверял, что это совершенно нормальная реакция. Парню было тяжело принимать чужую магию, в особенности столь тяжелую и темную, но тем не менее та шла ему на пользу, и организм медленно восстанавливался. По крупице. Словно огромная мозаика из элементов размерами с маковое зернышко. Худая грудь часто поднималась и опускалась, его начинало колотить, и чародей не скрывал собственного волнения. Нужно было видеть его лицо, когда с учащенным дыханием смешались и внешние изменения. Темные волосы начали седеть.

— Боги… Что за чертовщина, Стиг?

— Я предупреждал, — спокойно произнес старик, переводя шершавую ладонь на область колотящегося, как сумасшедшее, сердца. — Скоро все закончится. Переживет последний рубеж — выберется. Увеличивай концентрацию. Лей больше.

— Мы убьем его, — качнул головой черный.

— Не рискнем — умрет однозначно, — поставил точку друид, и чародей, выдохнув и прикрыв глаза, нарастил мощь. Он уже не смотрел на парня, бессильно опустил взгляд в пол, отдавая Силу под контроль брата, которому сейчас так не доверял, и тем не менее не мог иначе: не знал тех, кто еще смог бы сейчас побороться за ту хрупкую, висящую на волоске жизнь. До утренних сумерек оставалось не больше часа.

Пурга, лютовавшая за окном с самой ночи, медленно унималась, безбожный ветер стихал, и земли утонули под снежными заносами. Мороз уже не ощущался так сильно, и теперь в хате становилось теплее — жар не выдувало из покосившейся хибарки в лесной глуши, у подножий древних, пугающих чернотой и остротой камней Северных Копей, с которых падали незамерзающие, ледяные, кристально-чистые потоки воды.

В стенах шуршали мыши, и друидский котяра — огромное, лохматое и полосатое чудовище, тараща зеленые глаза, сверлил взглядом пустоту, выискивая серых проказников. В небольшой печи догорал огонь, и старик бы давно подбросил туда дров, но держал руку на горячей коже, покрытой испариной. Парень был на грани, горел огнем, часто дышал, словно только что пробежал несколько верст. Стиг видел, что в это время происходило с младшим братом, и знал, почему тот так реагировал, когда решался вопрос жизни и смерти молодого человека. Знал, но молчал — ему не было дела до пристрастий развращенного некогда властью и богатством колдуна, за которым он следил много, очень много лет. Ему не было дела до того, кого предпочитал и сам Аскель. Он был друидом и отдал свою жизнь служению силам всемогущей Природы. Отдал ей всего себя и считал своим долгом помогать всему живому.

Когда старик разжал чародейскую руку и с усталым вздохом смахнул с морщинистого высокого лба капли пота, все закончилось, и за мутным окном медленно начало сереть. Его ассистент, опираясь на стол, тяжело дышал, потирал пальцами висок, будто сжимаемый тисками. Когда Блэйк отважился взглянуть на адепта, тот был уже полностью седым. Темные волосы за несколько часов превратились в светлый пепел, но он, так или иначе, был жив. Глубоко дышал и был по-человечески теплым.