Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 28

Юная лучница прижималась к шее мерина, пытаясь укрыться от пурги, едва поспевала следом — глубокие рытвины быстро заносило, и ее скакун с трудом нагонял вороного исполина, не чуящего усталости, таранящего заносы. Завершала эскорт запряженная лошадь без всадника, что то и дело взвизгивала. Блэйку оставалось только мысленно проклинать эту ночь, Сотню, Виртанена и в особенности настырную девчонку, увязавшуюся следом. При одной мысли о том, что Аскель успел с ней натворить много чего интересного и увлекательного, желание прирезать девку возрастало. При одной мысли о том, что виноват в этом был не кто иной, как он сам, хотелось выплеснуть злобу чем-то истинно страшным и пугающим, а потом влезть в петлю.

Они преодолели полторы версты, и только тогда слух сквозь пургу перестал улавливать грохот взрывов, а пальцы боле не кололо от лютой эманации, бьющей по вискам отбойным молоточком.

Грудью Ифрит слабо ощущал, что парень еще подавал признаки жизни — едва заметные, смутные, но дающие надежду на то, что не все еще потеряно. Немножко времени. Какой-то неполный час, и он найдет хозяина здешних лесов, попросит о помощи, а если тот откажет, то заставит помочь. Ему было безразлично, какими методами. В темноте и мраке собственного плаща он едва мог рассмотреть побелевшее лицо, но отмечал, что то успело заметно измениться. Не понимал, в каких именно чертах, но оно было иным. Искаженным смертью, что стучала в дверь, вероятно…

Петляли по Горелесью. В громадах древних чертогов пурга не ощущалась столь сильно и метель казалась всего лишь снегопадом, однако деревья, пропускающие через свои черные и плотные стены белые крупные снежинки, истошно и страшно гудели, качая многотонными стволами, что уходили в ночное беззвездное небо, затянутое пеленой одичавшей пурги. Молчали волки, прятались в логовах, склоняя морды перед разбушевавшейся стихией, жались друг к другу в попытке согреться и скулили от сгибающего голода, что беспрестанно тревожил их сознание. Даже лесные духи вроде леших и Стражей прятались где-то в непроглядном мраке, таились в забытых берлогах, в заросших кустами оврагах, куда не пробиться человеку.

Горящий огонек освещал путь, бросал свой белый свет на кроны деревьев, а те оставляли на снегу страшные черные тени, что длинными ведьмиными пальцами касались чистого наста, тревожа лесную красоту. Мракобес храпел, тащил на спине удвоенный вес, высоко поднимал ноги, преодолевая глубокие сугробы. Рагна, сжав зубы, не отставала и буравила взглядом чародейскую спину, дрожа то ли от дикого холода и бешеной метели, то ли от животного страха перед тем, кто сидит на вороном коне и тащит парня, который и неизвестно, жив ли вообще. Блэйк чувствовал этот взгляд, излишне злился, но не срывался на девчонке по одной причине: она буквально спасла его жизнь, пристрелив подкравшегося ингваровца, коему ничего не стоило снести его голову. Блэйк подгонял коня, пальцами свободной руки потирал висок, пытаясь унять боль. Боль не утихала, но его глаза снова страшно заблестели странным, отталкивающим белым блеском, и он мог прочесывать местность, выискивая следы живого.

Рыжим светом горело множество петляющих волчьих лап, топтавших снег еще сутки назад, свежие, вечерние, что принадлежали лисице, линеечкой уходили в лесную глушь. Горели крохотные лапки невесть откуда взявшихся птиц, видно было, как пылали огромные, с конскую голову, страшные лапы Стража, который брел по Горелесью не меньше трех суток назад. Совсем тусклыми были оленьи копыта, рывшие тогда еще тонкий наст не меньше двух недель назад. Он различил уже не менее дюжины следов, но одного не мог увидеть: следов человеческих. Ночь умрет через несколько часов. Они брели в поисках того, кто мог помочь, уже достаточно долго, а Аскель не восстанавливался. Ифрит вообще сомневался, была ли сейчас в нем хотя бы жалкая крупица магии. Хотел бы дать ему необходимое, но тот трюк не проделать в одиночку. Принимающий был без сознания.

Парень дрогнул, и сердце чародея на мгновение остановилось. Он тут же остановил коня, замер, но услышал только слабое, болезненное дыхание. Едва откинув край плаща и стянув зубами перчатку, коснулся лба. Кожа была холодной. Кожа напоминала безжизненный мрамор, и его пугали эти непроизвольно возникшие ассоциации.

— Что случилось? — придушенным слезами голосом спросила лучница, почти поравнявшись с черным всадником.

Но всадник не ответил. Пустил Мракобеса крупной рысью, заставляя пробивать заносы и идти вглубь Горелесья. Он судорожно, отчаянно искал человеческий след и отчетливо ощущал, что ему на самом деле плохо от панического страха перед смертью адепта. Отчетливо ощущал, что скоро совсем потеряет голову и начнет неадекватить, схваченный ужасом за самое сердце.

Исполин петлял, объезжал массивные деревья, начинал медленно уставать. И неудивительно: любая другая лошадь протянула бы ноги еще несколько часов назад — в том бешеном забеге к Фельсфринскому мосту по сугробам, через потоки воющего морозного ветра.

«Держись, парень! Держись! Совсем немного!» — повторял одно и то же Ифрит, едва ощущая жизнь в холодеющем теле. Мороз лютовал, злорадствовал, сгибая Рагну пополам, заставляя ее ложиться на конскую шею. Мороз трещал ветками, перепрыгивая с дерева на дерево, и страшно было представить, что он был даже не йольским. Скоро зима станет еще суровее, злее, беспощаднее, и тогда даже самые теплые меха не будут согревать тело, спасая от страшной участи: смерти в белоснежном плену… Вороной титан шел медленнее, тяжело хрипел. И паника завладевала чародейской душой.

Что, если он привезет уже мертвое тело? Как вообще можно смириться с тем, что его адепт попросту не выдержит, попросту… сломается? Душа покинет его, и Блэйк будет держать холодного мертвого парня, что пал в последнюю минуту. По капризной воле капризного случая.

Он почти отчаялся, как заметил краем глаза свежий, лишь недавно занесенный пургой след. Не поверил собственному зрению, что в былые времена подло подводило и оставляло, но теперь… нет, теперь оно не лгало. Ибо там, на спуске с лесной возвышенности, он отчетливо видел человеческий след, который мог принадлежать лишь одной душе во всем Горелесье. Коснувшись пальцами артерии адепта и убедившись в том, что тот еще жив, тронул Мракобеса, заставляя его — вымотанного до отказа — переть дальше, разбивая в снежную пыль заносы. Хозяин леса не мог уйти далеко. Так не должно быть.

Была глубокая беззвездная ночь. Гудели стволы деревьев, шумели хвойные припорошенные лапы, и тучи грозно смотрели на белые земли бескрайнего Севера. Мороз, треща, несся по верхушкам кедров. Издевательски посмеивался в колючую бороду, что звенела тысячами льдинок. В заросшем овраге, в самом сердце Горелесья, переходящего в Северные Копи, Блэйк наконец нашел искомое. Нашел косой домишко, крытый кедровыми лапами — темный, заросший, старый, ровно как и его обладатель. За затерянным в стенах леса жильем, в метрах двухстах, чернели скалы, с которых, тихо шумя, падала извечно незамерзающая вода, стекающая в мелкое озерцо. В мутных окошках не теплился огонек лучины, из трубы тончайшей струйкой тянулся сизый дымок, уходящий в зимнее пасмурное небо. Пурга не стихала. Пурга мела.

— Следи за лошадьми, — тихо проговорил чародей девчонке, с трудом сползшей с пепельного мерина. Проговорил и спрыгнул в снег по колено, принимая на руки бездвижное тело — холодное и едва живое. Столь ценное и хрупкое.

Ифрит выдохнул, ударил носком сапога в прочную, повидавшую виды дверь. Не услышав ответа, ударил снова — ощутимее, сильнее. Теряя последние крупицы самообладания. Из домика послышалось ворчание, шарканье ног, та тяжелая поступь старого человека. Дверь с тихим скрипом открылась, и на порог, складывая ну груди руки, вышел седобородый, высокий, мрачноватого вида друид. Повисла гробовая тишина. От усталости и волнения ноги едва держали Рагну.

— Черт бы тебя побрал, — пробурчал старик, хмуря брови. — Я же говорил тебе, говорил, дурная ты кровь, не ищи меня. Чего забыл?