Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 26

— Свой, — рявкнул колдун, поднимая руки, — я на твоей стороне!

Силуэтик завел руку дальше, так, что жесткое перо стрелы касалось кожи у уха. Человечек метил в Блэйка, не моргая.

— Сучья девка, я свой! — взбесился Ифрит. — Я убью тебя, если спустишь тетиву!

Но она не испугалась смерти. Не поведя бровью, разжала пальцы, и стрела с тихим свистом разрезала морозный воздух.

В снег с пробитым навылет горлом упало тело, конвульсивно дергаясь несколько мгновений, меся пальцами белоснежную роскошь, не запятнанную алыми вишенками крови. Блэйк, признательно кивнув, сорвался вперед. Темный силуэтик, вынимая из колчана стройных палачей, спускал тетиву раз за разом, сваливая ингваровцев точными ударами — в сердце, шею. За оградой голых деревьев мелькали тени. За оградой голых деревьев гудела магия и сыпались десятками заклинания. Доротеевские держались. Доротеевских было слишком мало против вооруженного до зубов отряда, высланного Виртаненом по их проклятые души.

Чародей не успел среагировать. Его попросту снесло пылающей волной, впечатав спиной в поваленное дерево. Блэйк глухо охнул, схватил губами воздух, рефлекторно сжав до боли руки. Перед ним, расставив ноги, стоял древний старик, держа иссохшими руками магию за хвост. Его испещренное глубочайшими морщинами лицо было похоже на кору дерева в свете полыхающих огнем рук. И кисти его, покрытые узлами фиолетовых вен, на удивление не дрожали.

Ифрит встал на ноги, отстегнул плащ и сбросил в снег клеймор. Сложил в сложном жесте пальцы и, поднимая ворох снега, сорвался на давно пережившего все пределы ингвароца — сгорбленного и маленького старика с побелевшими от древности глазами.

Ни одну книгу нельзя судить по обложке.

Старик, душа в котором держалась на честном слове, чертом ушел от огня, в пару шагов зашел за спину чародея и атаковал, едва не настигая проворную обученную цель.

Он и Реввенкрофт сцепились, сотрясая занесенную снегом землю партиями чудовищных чар. Высокая тень кружилась вокруг сгорбленного мага, выбивала пламя пальцами, жестами рук, бросала всем корпусом, пытаясь настигнуть неуемного безбашенного сотенца целыми сериями сокрушительных заклинаний. Тень едва успевала выкручиваться от контратак, кидалась из стороны в сторону, рывками уходила, избегая удара, и била со спины. Все — тщетно. Пламя обходило стороной, промахивалось, отражалось и жгло в обратную.

Старик согнулся почти до земли, вскинул руки, и огонь змеей выскользнул из сухих уродливых кистей, заключил черного в горящее кольцо, что медленно сужалось, норовя превратить в горстку пепла.

Знакомый свист резанул слух, рассек воздух. В висок древнего вошла стрела, застряв в черепе.

Блэйк ошарашенно смотрел на то, как страшная рука взмыла вверх, сжала тонкое древко и вырвала с наконечником, отбрасывая в белоснежный наст. Девчонка глухо вскрикнула, трясущимися пальцами натянула тетиву снова и пустила хрупкую смерть в шею.

Старик, не меняясь в лице, даже не шелохнулся. Повел рукой, и шипящее огненное кольцо стало сужаться вокруг чародея быстрее, так, что по телу пошел смертоносный жар, а с виска соскользнула капля холодного пота. Магия отказала ему. Он чувствовал ее громаду в себе, ощущал, что может поднять на воздух землю, вырывая с корнем деревья, сваливая карателей одного за другим, но пламя не подчинялось ему.

Кольцо почти касалось ткани одежды. Ифрита буквально парализовало, но древний не ликовал, не злорадствовал. Его иссушенное, изуродованное глубокими морщинами лицо вообще ничего не выражало. Было бесстрастно и мертво. Как мрамор лика девочки-видения, что пришла к нему в глубокой ночи в густых и пугающих лесах северных земель.

«Это конец… Сволочная малышка была чертовски права…»

Но кто же он такой, как не «променявший душу на удачу» человек огня и жара? Кто же он такой, как не «променявший душу на удачу» Блэйк Реввенкрофт?

Летя на белом, как саван, коне, хрупкая девушка с короткими черными волосами на полном скаку насадила старика на легкое копье, пригвождая к земле. Слетев с длинноногого животного в снег, кинулась к ингваровцу, поднимая аккуратные руки.

Голову древнего разбило в месиво мощным импульсом. Белое лицо черноволосой забрызгало кровью. Старик все еще сыпал заклинаниями, мельтешил уродливыми кистями, бился по земле змеей, но не настигал живых. Кольцо вокруг чародея распалось, превратилось в искры, мигом гаснущие в холоде.

— Селеста!

Черноволосая повернула голову, замерла на месте. Древний, колотя руками заснеженную землю, дергался. Одежда на сотенце загорелась.

Блэйк настиг девушку, вложил в ручку серьгу с бирюзой.

— Ален Майер жив. Он скоро найдет тебя.

По белоснежным щекам хрупкого создания покатились чистые слезы, мешаясь с каплями крови старика. Влажные дорожки заблестели на коже, Селеста всхлипнула, сжимая в пальцах заветное колечко. Ифрит, воспользовавшись моментом, застегнул плащ и закинул за спину полутораметровый, блестящий парадными ножнами клинок. Всматривался во всполохи у моста и приметил, что лучница перебежками направлялась во мрак.

— Уходите, пожалуйста, — проговорила черноволосая, не отнимая от груди руку, в которой сжала серьгу Алена. — Это Каратель. Скоро он найдет новое тело, восстановится… Спасибо Вам. Спасибо Вам, господин!

— Квиты, — бросил чародей и бросился к мосту. Он почувствовал, что может многое изменить в этом бою. Понял, что Доротея взяла под крыло отбитых зеленых колдунишек, самым старшим из которых вряд ли можно было дать тридцать — потерявшие наставников адепты, сбившиеся с пути. Без сомнений, он был могущественнее кого бы то ни было из сражающихся у Фельсфринского моста. Проигрывал лишь тому Карателю — ингваровцу, что ломал логику и понятия Реввенкрофта о законах магии.

Доротея, скаля сточенные в клыки зубы, билась в ближнем бою, кидаясь на сотенцев, как бешеная собака — с рыком, злостью и завидной скоростью. Она отжигала меж нападающих — неуловимая, быстрая, юркая и безбашенная, лишенная осторожности и наполненная до отказа адреналином и чудовищной выносливостью, силой, скоростью. С ног до головы покрытая кровью, полосовала сконцентрированными в лезвия чарами, подрывала убитых, наводя ужас на живых. Она истерично смеялась. Не было той битвы, в которую пошла бы стриженная упырица, не закинувшись лошадиной дозой алкоголя и наркотика. Поехавшая была одной из самых жестоких. Самых отчаянных, не ведающих страха, не замечающих боли.

С моста, несясь верхом на лошади, мчался на Блэйка очередной самоубийца, вояка в возрасте, что держал тяжелый эспадон**. Чародей не стал исхитряться: пригнулся в последний момент, уворачиваясь от горизонтально летящего к шее клинка, и описал клеймором широкую дугу, подрубая суставы лошади. Та, взвизгнув, повалилась на передние ноги, кувыркнулась через голову, и рубака, едва не рассекая себя своим же оружием, вылетел в снег, тут же подскакивая на ноги. Он держал рукоять обеими руками, завел эспадон за голову, проигрышно открываясь, и черный бросился на опережение. Просчитался: вместо того, чтобы разрубить карателя, полоснул сталью о сталь, высекая живые искры. Отскочил назад, вставая в оборону. Он знал, что мужчина не продержится долго: коренастый ингваровец не был обучен профессиональной рубке, знал пару элементов, но его подводил один простой факт. Не на того пошел. Не знал, кто учил его финтовать клеймором.

Его погубила глупость. Глупость и незнание простейших обманных маневров.

Черный чародей выждал, когда сотенец пойдет в наступление, замахнулся горизонтальной подковой справа, якобы стремясь разрубить его, но, вывернув кисть, так просто свалил его детским переходом удара в связке. Свалил финтом, направляя удар справа, обходя клинок ловким жестом и динамично нанося удар в висок. Уже слева.

Эспадон выпал из рук, оставляя глубокий след на снегу. Рубака, не выдержавший в схватке и минуты, упал боком, завалился на спину и быстро стих. Блэйк лишь тряхнул клеймором, смахивая кровь, привычным движением опустил его в ножны и толкнул ногой безжизненную теперь руку всадника Сотни. Мертвого всадника Сотни.