Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 23

Он прекрасно помнил те времена, когда на площадях Вранова, Вальдэгора, Грюнденберга, той же Кантары и восточного Эдельсберга, южной Нехалены казнили убийц и воров, изменников, дезертиров. Как под оглушительный вой вели на эшафот приговоренных, некоторых насильно тащили, как надевали на шеи петли и вышибали из-под ног пень. Рубили головы, разрывали конями, колесовали, а толпа рукоплескала и блаженно закатывала глаза, когда кровь попадала на кожу. Не стихал праздник тот и ночью: смельчаки выходили, нарушая комендантский час, исхитрялись пробраться к месту казни и стащить петлю, ибо та приносила немыслимую удачу и благоговейное счастье — чистый восторг! Что и говорить о отрубленный конечностях, не украсть которую — сущий грех? Но сейчас народ молчал. Не смотрели на приговоренную женщину, не верещали, не просили крови. И Блэйк понимал: горожане запуганы. Их против воли тащили к эшафоту — детей, взрослых, стариков. Заставляли смотреть на казнь чародеев, назидая: не дай Бог какая сволочь посмеет уберечь паскудника! Пойдет туда же.

Приговоренных казнили, зачитывая одно и то же обвинение: измена. Измена, измена — одна за другой. Десятки колдунов на кострах, десятки павших от руки Сотни. Ничтожное количество выживших из двух тысяч. И самое отвратительное то, что Ифрит не мог помочь той незнакомой женщине. Да, положить еще десятку ингваровцев дело, конечно, нехитрое, ему хватит на то сил, но в том аду, что начнется на площади, погибнут дети и женщины, невинные горожане, согнанные сюда против собственной воли. Он выбирал меньшее из зол, хотя хотел помочь чародейке. Он наблюдал, холодея внутри от злости, вызванной собственной беспомощностью в этот проклятый момент. Среди десятки карателей было три колдуна. Самое мерзкое в этом то, что Блэйк их знал: отдаленно, смутно, но знал сволочей, что примкнули к Виртанену и кинулись на собратьев, вырезая их и стуча кулаком в грудь: они неизменно правы.

Всадник Сотни, спрыгнув с пепельной кобылы, вытащил из-за пазухи сверток, легко поднялся на произвольный эшафот, цепляя пол краем богатой мантии. Он был колдуном — личностью небезызвестной и богатой, шикующей до сих пор. Элиас Мун, ровесник Реввенкрофта, развернулся к толпе, принялся зачитывать приговор красивым, звучным голосом.

— Именем Ингвара Виртанена, достопочтенного Ястреба — правителя Объединенной Империи, Терес Марлоу обвиняется в государственной измене! Приговор окончательный и обжалованию не подлежит! Последнее слово, Терес!

Женщина что-то невнятно пробубнила. Тихо, неслышно, опустив голову так, что темные волосы низко упали спутанной массой. Элиас усмехнулся, не без интереса прошагал к приговоренной, поднимая рукой лицо чародейки на себя.

— Я не расслышал, ведьма. Повтори, сделай одолжение.

Тряхнув волосами, вскинувшись, привязанная к столбу плюнула в красивое лицо карателя, искаженное теперь отвращением и полыхнувшей злобой. Она приняла удар в челюсть, глухо охнув. Отплевалась кровью.

— Искренне надеюсь, что вы передохните, скоты, — прошипела женщина, — ну, что застыл, ублюдок?! Давай, жги! Жги, сука!

Просить дважды не пришлось. Элиас, все еще перекошенный яростью, махнул рукой, исполнив жест, лишенный всякой красоты. Хворост под босыми ногами Терес глухо затрещал, меж веточками пробился дымок. Занялось пламя.

Люди молча смотрели в пол, под ноги; каратели, гарцуя на конях, драли глотку, заходясь истеричным смехом то ли над униженным Элиасом, то ли над поджавшей губы женщиной — полураздетой, избитой, в страшных лохмотьях. Со рта сочилась кровь разбитой щеки. Пламя подбиралось к ступням, но она молчала, смотрела сквозь дома усталым взглядом. Блэйка одолевало желание вбежать на эшафот, потушить огонь и первым делом разбить лицо чародея в кровавое месиво. За несправедливость. За подлость. За бесчестие и тот удар, прилетевший Терес в челюсть. Мун покинул место казни, верхом уехал в улицы, вытирая щеку белоснежным платочком. На его место пришли другие.

Под серым небом разгорался костер, облизывая ноги колдуньи. Ифрит видел, как та что есть духу сжимала зубы и закрывала глаза. Страдала, но не кричала, хоть то и облегчило бы боль. Он вдруг вспомнил, как там, на площади святой Нехалены, принимал спиной кнуты Аскель, из последних сил выдерживая удары. По спине прошел холод. Воспоминания в очередной раз накрыли, и воздуха стало слишком мало. У него снова начинала болеть голова.

Всадники Сотни попросту не просчитали тот вариант. Злорадствовали и ржали, а тень, вынырнув из массы, метнула зазубренный кинжал в грудь женщины, и та выгнулась, объятая пламенем, не сдержала слез и уронила голову, а по коже ползли полосы крови. Ингваровцы сорвались с места. Началась давка.

Оборвавший страдания уже затерялся в толпе, испарился, словно видение. Каждого встречного ловили, прижимали к земле, допрашивали. Каждый встречный клялся собственной жизнью, что не обрывал мучения Терес. Каратели грозились убить.

Блэйк рванул, расталкивая народ, скрылся улицами по той же дороге, что и несколько минут назад Элиас. Успел избежать обыска, а там, на площади, стоял вой и крики, ржание сотенских коней, ругань ошалевших всадников. И только Терес Марлоу, опустив голову, горела на костре, объятая огнем, и кровь медленно стекала к обугливающимся ступням, а из груди торчала темная рукоятка кинжала. Так или иначе, чародейка была благодарна некоему человеку, что не побоялся карателей и облегчил ее страдания.

Ифрит, спешно пролетев по ближайшим лавкам, покинул Гиррад, как только все стихло.

Ифрит понимал, что все зашло слишком далеко, и что Аскель, переживший плети на Нехалене, уже не выдержит огня ингваровских костров…

***

Он уже смирился с тем, что должен довольствоваться минимумом, но то, что тот минимум был абсолютным, весьма удручало. На остатки роскоши Мракобес жевал во дворе сено, а сам Блэйк имел свой угол на два дня и даже чем-то питался. Гиррад оставил его без денег, зато чародей, стоя перед постоялым двором и вычищая шкуру вороного чудовища, мог хвастать обновленной одеждой, в особенности — добротным, но излишне тяжелым плащом из плотной черной шерсти. Кажется, это был первый раз, когда Ифрит не хвастал мехами, а скромничал ходовой тканью.

Он все еще был невыбрит, не мог припомнить, когда в последний раз мылся, и оставшиеся гроши приберег именно на это благое дело. Постоялый двор накрывали легкие зимние сумерки, превращая белизну снега в пасмурную серость. Все больше людей проходило к Кривому Рогу, надеясь найти пристанище на очередную ночь, обогреть руки у камина и просушить припорошенную снегом одежду. Ничтожно маленькая, забытая Богами деревушка Фельсфрин многих привечала вечерами и провожала на следующее утро. В Фельсфрин забредали часто, да и как не провести ночь в тепле и уюте, когда само поселение было расположено недалеко от главного тракта? Несомненно, Блэйку опасно было находиться там, куда без труда могли забрести всадники Сотни. Но он был крайне осторожен, проходил у них под носом и оставался незамеченным, будучи тем колдуном, что прекрасно умел скрывать свой возраст и принадлежность к касте чародеев.

Это в который раз доказывало и то, что еще на подступах к деревне он смог играючи обойти сотенцев, всего лишь скрывшись в тени высоких деревьев. Карателей было четверо, они явно куда-то спешили, но среди них был чародей, и не заметить себе подобного, не почувствовать присутствие мага — прямо-таки произвол и бестактность. Бестактность, которая Ифриту играла лишь на руку.

Он усмехался. Начищая шерсть коня, тихо злорадствовал, потому что предсказание девочки-видения не сбылось. Она горячо вещала, что Блэйк не успеет, что его Аскель пострадает, что их попросту не сведет случай, ибо они — убийцы, а теперь до переправы через Фельсфринский мост оставались сутки, черный был на месте и сейчас только ждал, когда до этих мест доберутся остатки доротеевской группки. Пункт назначения был в полутора верстах от Кривого Рога, чтобы его достигнуть, нужно было неизменно пройти через крохотное селение, и избежать встречи было невозможно. И от осознания, что следующей ночью он увидит Аскеля, нагонит его спустя пять лет отсутствия и месяц поисков, ему становилось не по себе. Он ведь попросту не найдет, что сказать.