Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 17

Воздух задрожал.

Он не успел замахнуться, как с места у стойки сорвался легкий, худощавый и подвижный силуэт, как занес над головой амбала устрашающе воющий цепной моргенштерн и с тошнотворным хрустом пробил затылок, превращая мозг в сплошное месиво жесткими иглами оружия. Ифрит знак понял, вместо того, чтобы встать в оборону и пойти вокруг одного из карателей, коротко парировал удар, лихо, обманно вывернул запястье, водя клинком, и впечатал ингваровца в стену чудовищной силы магическим импульсом, молниеносно подлетел, почти не касаясь ногами пола, и, замахнувшись, разрубил всадника наискось, мгновенно разворачиваясь и налетая на последнего.

Последний, конвульсивно дергаясь, лежал с перерезанным горлом в расплывающейся луже крови.

На то, чтобы утихомирить шабашников, ушло не более половины минуты. Все стихло. Только хрип умирающего резал ржавой музыкой зловещее безмолвие.

Тот, что был выше, откинул с белой головы капюшон, бросил нож на пол. Металл с тихим грохотом прокатился по липким доскам и остановился у ифритовых ног. За ним показал лицо и второй человек — харизматично ухмыляющийся и покачивающий окровавленным моргенштерном в тягучем, густом и насквозь провонявшем воздухе. За ними снял маски и Блэйк, возвращая серым глазам былую нечеловечность и цвет расплавленного серебра.

— Да чтоб меня черти отодрали! — ахнул Давен Терранова.

Хантор перешагнул через руку амбала и кинулся на шею колдуна.

Пальцы последнего убитого дрогнули в последний раз. На стенах Хромого Кота алели сочные брызги крови.

Комментарий к Глава шестая: «Хромой Кот»

Онейромантия - искусство толкования снов.

========== Глава седьмая: «В бегах» ==========

— Вот дьявол… Тебя же похоронили, Блэйк! — вспылил, ошарашенно глядя на черного, белоголовый некромант, — тебя считают мертвым! Я собственными глазами видел, что было с Аскелем! Где ты был? Где был эти пять лет, ублюдок ты?! Скотина безбожная! — выкрикивал в лицо «воскресшего» старый знакомый могильщик.

— Иными словами, Хантор страшно ряд тебя видеть, — перевел Давен, стирая с рук капли брызнувшей крови.

— Твои объяснения, Ифрит!

Блэйк тряхнул лезвием клеймора, с тихим зловещим лязгом опустил его в ножны. Низкорослый ингваровец в темном углу, тяжело стонущий какое-то время, стих, неестественно растянулся на полу, закатив темные глаза. Из уголка рта, мешаясь с кровью, капля розовой слюны проползла по щеке, скатилась на пол густым пятном. Ибер был мертв. Шутник Руперт в буквальном смысле выбил из него душу.

— Это длинная история, — коротко проговорил Реввенкрофт на выдохе. — Скоро сюда кто-нибудь заявится. Нужно уходить. Если хоть одна живая душа увидит нас в кровавой луже и груде трупов, Сотня объявится раньше, чем мы успеем открыть дверь.

Давен согласно кивнул первым, соскочил с облюбованного табурета и принялся шарить по карманам убитых. На удивление, Вулф сей финт не порицал. Видимо, чародеи успели смириться с тем, что выживать с недавних пор нужно любыми методами. Пусть даже столь низкими и грязными. Вызывающими отвращение.

— Нужно замести следы, — холодно отчеканил старший колдун, машинально заправляя за ухо выбившуюся снежно-белую прядь. — Ингвар держит при себе некромантов. Они ни перед чем не остановятся — считают с трупов их последние минуты и непременно вычислят нас.

— Спалим тут все — что думать? — предложил молодой мужчина, выгребая из карманов скромную мелочь.

Блэйк не возражал. Собственно, ровно как и не удивлялся тому, что жители городов и деревень считали их, чародеев, безбожниками, скотами и чудовищами, несущими за собой огонь, разрушения и смерть. У них попросту не было выбора: Сотня прижала к стенке. Не провоцируй собаку — не покусает. Но собак стравили. Собаки принялись грызть друг другу глотки, кидаясь на каждого, кто посмеет встать на их пути.

Мертвая в буквальном смысле тишина нарушалась только тихими спешными шагами мужчин и их торопливыми сборами: Давен заканчивал с обыском, Хантор, вечно готовый ко всему, поддавался мании перфекционизма: заправлял серую рубашку за грубоватый кожаный пояс. Ифрит же, отрезав от плаща сотенца кусок материи, стирал с лезвия клинка густую, как грязь, кровь карателей. Однако в загробном безмолвии запахло жизнью… Некроманты замерли на месте, моментально переглянулись. Черный колдун сложил пальцы, готовый прибить незваного гостя коротким, шумным, пугающе сокрушительным разрядом. Дверь тихонечко скрипнула, едва-едва приоткрылась: из мрака ночи в тусклый свет Хромого Кота заглянула восхитительная златовласая головка. Чародей с чувством бросил одно лишь сильное, страшное словцо. Прошел вперед, переступая через амбала, раскинувшего руки на залитом кровью полу.

Солнышко только успела набрать в грудь воздуха для нечеловеческого визга, как черная тень втащила ее в таверну, зажав рукой чудный ротик. Сара билась в руках и отчаянно мычала. Билась безуспешно.

— Тихо, тихо, — прошипел Ифрит, сдерживая брыкающуюся девушку, — дьявол, не ори! Сейчас я уберу руку, и ты будешь молчать. Ну, поняла?

Миловидная и до смерти перепуганная уверенно закивала головой, и из волшебных небесно-голубых глазок солеными капельками покатились чистые слезки. Колдун осторожно убрал ладонь, ослабил хватку, все еще не выпуская особу окончательно. Некроманты, бросив все, наблюдали, готовые схватить девчонку, если та начнет дурить. Однако Солнышко послушно молчала, вздрагивая в сильных руках и беззвучно рыдая. Отпусти ее — и она сползет на пол, свернется калачиком и взвоет в голос, впадая в истерику. И тогда чья-нибудь неспящая душа услышит их по чистой случайности. И по стечению тех обстоятельств кто-то спешно рванет к Сотне Ингвара Виртанена. Вот тогда-то Блэйка похоронят по-настоящему: с оправданным ужасом и по весомым причинам.

— Уходим, — оповестил Хантор, кутаясь в тонкий, мышино-серый плащ, на котором отчетливо были видны почерневшие влажные пятна, — мы слишком многим рискуем.

Тройка колдунов со всхлипывающей, дрожащей от ужаса юной особой покинула Хромого Кота тихо: тенями выскользнула из слабо освещенного помещения, плотно закрыла двери и замерла, оказавшись во мраке полуночной улицы. Раздражающе холодный ветерок гнал по окаменелой земле порох давно опавших листьев, с шорохом катал их в пыли, уводил за собой в кромешную тьму. На небе не было ни единой звезды. Древняя громада, безмолвно наблюдающая за мужчинами, была чернее воронова крыла, давила монолитной тяжестью, наваливаясь на омытый кровью Вранов — город, омраченный приходом Сотни, прорубающей путь к безграничному господству над Объединенной Империей, коя не помнила уже, когда еще на ее землях творился подобный произвол. Это была прекрасная ночь. Ночь, которую ифритовское пламя сделает лишь краше.

Солнышко тихонько плакала за спиной чародея. Солнышко не знала, кто он такой.

Бесстрастные глаза полыхнули цветом холодной полной луны. Прыснули живой искрой напряженные, точно сведенные болезненной судорогой тонкие пальцы, и эманация заставила вибрировать воздух, колыша его, точно тот был безустанно танцующим пламенем хрупкой свечи. Некроманты молчали. Молчал и извечно лишенный сна Вранов.

Тонкие струйки сизого дыма поднялись в ночной воздух — напряженные пальцы разжались, выпрямились, и Блэйк повернулся к до смерти напуганной Саре — нашарил в ткани плаща невесомый шелк, украшенный паутинкой кружева, и вложил в дрожащие ручки девушки, стараясь не встречаться с ней взглядом. Не потому, что чувствовал угрызения совести. Он прекрасно знал, насколько страшными были сейчас его глаза, которых не пугался лишь один человек.

Солнышко всхлипнула, сжала изумительную пару и бросилась вперед — прижалась к груди, не сдерживая рыданий. Аккуратные плечи дрожали вместе со всем телом. Ее по-настоящему колотило. Ее била истерика.

Прогнившая крыша Хромого Кота затрещала, взорвалась ослепительными, головокружительными живыми искрами, взвивающимися до самых черных небес, заменяя горячим мерцанием свет холодных, скрытых за тоннами темно-свинцовых облаков звезд. Пламя загудело, жадно набросилось на иссохшую древесину, легло на доски пластом, и клубы едкого дыма понеслись по ветру, сгущая сумрак нижних улиц, выедая глаза и сжигая легкие. Шерсть Кота полыхала, как старый пергамент. Шерсть Кота сгорала мгновенно — скильфский огонь не знал меры и был чудовищно прожорлив. Сара рыдала в грудь.