Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 12

Небезызвестен и тот факт, что выживших было двое. Из Западных Топей по милости убийцы вышел и Хорст Йенсен — способный чародей, обезображенный отсутствием левого глаза. Однако Хорст, фигурирующий в рассказе Йона первое время, незаметно для всех исчез, будто бы испарившись. Черный командир, не побоявшись гнева монарха, вернулся и доложил о том, что произошло, но почему-то имя чародея утаил. Не выдал его, смолчал. Оправдал себя тем, что пережил страшное потрясение, гибель собратьев. В этот раз Ингвар не приговорил его к казни, не отправил в ссылку, простил ошибку за победу в Кантаре, но и с чистой душой не отпустил. Запомнил этого человека, чтобы обезглавить при первом промахе. Не знал, что просчитывается…

Сам же Ифрит, все еще числящийся покойником, тем временем действовал, удаляясь от проклятых Западных Топей на юго-восток, в старый, знакомый Вранов — на его взгляд самый безопасный и спокойный город из всех, что были обозначены на карте Северной Империи. Явно не совсем простой конь не знал устали и рвал с места в дикий галоп, изматывая больше нового хозяина, нежели себя. Вороной Мракобес порадовал снова, ибо во вьюках Блэйку удалось отыскать неприметный шпинелевый медальончик на тонкой цепочке, при прикосновении к которому пальцы дрогнули от сильных, уже долго действующих чар. Цепочка с камнем покоилась на поясе, болтаясь из стороны в сторону сутки напролет. Цепочка с камнем держала на поводу исполинского коня, который, стоило потереть темно-красный медальон, послушно приходил к хозяину, непослушно фырча и прижимая к голове уши.

Блэйк обнаружил это совершенно случайно. На первом же привале, ночью, под куполом непривычно звездного неба, сидел перед огнем на поваленном дереве, разбирая содержимое пристроенных к уже распряженному коню вьюков и сумок. Шпинелевый медальончик с тихим лязгом выпал из рук, кроваво блеснул, ударил в кончики пальцев эманацией. Чародей и не подумал бы, сколь полезна вещица, да только позже, глубокой ночью, когда совы выбирались на охоту, а беспокойные волки притихали, прячась в логовах, рука сама потянулась к камню на цепочке и крепко сжала. Бессмысленно. От нечего делать. Кровавая тяжелая бесформенность перекатилась меж пальцами, упала на ладонь. Почувствовала трение огрубевшей кисти. И Ифрит едва ли на месте не подскочил, когда Мракобес — так он окрестил несносного, строптивого, бесовского коня — заржал, как морское чудовище, заплясал на месте и пришел, опустив голову. Колдун присвистнул. Подождал, пока титан уйдет и потер медальон снова. А потом еще раз. И еще, и еще, пока сволочное животное не схватило его поперек руки, прижимая зубами, но не кусая — лишь предупреждая взглядом страшных глаз-плошек.

Он спал под открытым небом ровно шесть суток, пока не добрался до старинного Вранова. Шесть ночей он опускал голову на жесткое седло, освещаемый рыжим светом слабеющего костра, смотрел в небо — то облачное, то ясное, то украшенное луной, то усыпанное звездами, и проваливался в глубокий сон без оттенков видений. Не чувствуя холода, голода, тела. Только пожирающую изнутри душевную боль. Боль, от которой становилось по-настоящему плохо, хотя и не думал он, засыпая каждый раз, что может быть хуже. А хуже было. И страдания овладевали им все с большей и большей силой, ломая и сводя с ума. Тысячи мыслей роем пчел гудели в голове, давя на виски и затылок, бились, жалили, выдавали все новые и новые страшные предположения. Иногда он думал даже, что его цель — мертвое тело, бережно спрятанное под футами земли или сожженное и развеянное пеплом по ветру. Стремительно отгонял кошмарные догадки, выбивая из головы дурь, и пытался освежить воспоминания, а те ускользали из рук, точно он ловил потоки воздуха, теплота которого была мнимой и сомнительной…

Да, воспоминания давно затерялись в памяти. Он смутно помнил юное лицо, голос, движения, походку. Едва ли мог хотя бы отдаленно ощутить прикосновение. Пять лет и невыносимая жизнь у скильфов сделали свое дело. И это убивало, сжирало изнутри.

Было и еще кое-что… Что-то такое, чего Блэйк не вполне понимал, но чувствовал. Это случилось на пятую ночь пребывания на Севере.

Ничего не предвещало беды. Он лишь дремал, сидя перед огнем, сложив на груди руки в мягких перчатках. Было безмолвно и безлюдно, в густом мраке не было и тени жизни — только Мракобес, понурив голову, чутко спал, улавливая звуки. Единственным, что он мог услышать, был тихий скрип мерно качающихся на слабом ветру ветвей, похожих на тощие живые тени. Огонь неустанно трещал, изредка подбрасывая в холодный воздух подвижные искры, пропадающие бесследно. Ничего беды не предвещало.

Однако та пришла. И оставила после себя вопросы без ответов.

Ифрит сорвался с места, будто в него метили из самострела. Подскочил, тяжело задышал, точно после длительного бега, и вдруг почувствовал такую дикую слабость, что не устоял на ногах и сполз на землю, спиной прижимаясь к стволу голого дерева. Дикая слабость сменилась столь же дикой болью. Перед закрытыми глазами плясали вспыхивающие точки, затылок налился свинцом, и по коже пробежал сводящий с ума мороз, от которого стучали зубы. Давило на виски. Тошнило. Выворачивало суставы и ломило в костях. Он на полном серьезе думал, что его прокляли, и он, вероятно, умирает. Но страшная боль медленно отступала, а сердце колотилось в сумасшедшем темпе, отчаянно пытаясь пробить ребра и вырваться наружу. Казалось, этот стук колотит все тело. Перед глазами плыло.

Воздействие было магическим, не иначе. Он ощущал, что внутри что-то происходит. Незначительные перемены непрерывно происходят внутри, перерождаясь в перемены значительные. И сколько бы он после того не думал, набрасывая варианты, сколько бы не пытался читать собственный организм, главный вопрос оставался для него загадкой. Единственно возможным вариантом оставались чары Сотни. Только помогало это слабо.

Боль ушла бесследно, оставив после себя страшную жажду и головокружение. Перед глазами все еще плыло, словно окружающее его пространство заволок густой, пепельного цвета туман. Однако даже потрясающей силы магия скильфов ему не помогала. Он был убийцей. Не целителем, что понимал так же отчетливо, как и то, что чем дольше он сидит на месте, тем призрачнее становится его шанс найти Аскеля. Он и без того слабо догадывался, как держится уже почти неделю, находясь большую часть времени в седле, мчась головокружительным галопом по безлюдным серым трактам. Слабо понимал, как не чувствовал усталости и голода, когда довольствовался тем, что нашел во вьюках и мог раздобыть, не особо заморачиваясь. Ему было безразлично.

Зов вел во Вранов, и он не смел этому противиться.

Вечный Огонь едва теплился.

***

Вранов встретил его окружным входом, мраком и нижними улицами, пропойц и откровенного быдла в которых было до отказа много. В узких захламленных переходах просили милостыню отчаявшиеся горожане, опустившиеся до предела низко — калеки, алкоголики и старики, в сухих и сморщенных телах которых на последней ниточке держалась намучившаяся душа. На прогнившем крыльце борделя, что само по себе было сильно сказано, зазывали воров и солдатню куртизанки, покачивающие тощими бедрами и поправляющие копны немытых и нечесаных волос. Одаривали проходящих изумительными улыбками пожелтевших зубов. И это в лучшем случае. У многих, по профессии, недоставало передних. И те, и другие утверждали: никакого триппера, герпеса и сифилиса. На это, говоря откровенно, все еще велись.

Грязь и вонь нижних улиц приводила в ужас. Там, в дворянских кварталах, даже вышеупомянутые жрицы любви выглядели иначе, сияя золотом и шелком, как знатные баронессы. Не было в той роскоши места пьяни и черни, прокаженных, от которых за версту несло мочой и самогонным перегаром. Не было там выбитых окон, бездомных блохастых дворняг, сточных канав и жутких криков по ночам. Зато были отчаянные. Безумные, жестокие, профессиональные и смекалистые. Такие, как ингваровцы. И Блэйк это подозревал.

Все играло ему на руку. И потрепанный вид, и отталкивающая внешность, и запах лошадиного пота, которым от него несло. Внушал в своих кругах уважение клеймор в ножнах за спиной, бесцветное выражение давно уже не бритого лица, заключенный в жутких глазах холод. Пугал голос, что слышался крайне редко. Подкупали деньги, имевшиеся в приличной сумме. Уже четверо суток он был постояльцем Хромого Кота. И хотя Блэйк страстно желал как следует отмыться и сбрить угольную щетину, хотя дико хотел пустить все имеющиеся деньги на добротные сапоги и теплую одежду, сдерживался, потому что знал: холеного, гладко выбритого, хвастающего роскошным хвостом волос цвета оникса Реввенкрофта кто-нибудь непременно узнает и тут же сдаст Сотне, ибо не находилось в округе глупцов, имеющих храбрость перейти дорогу Ингвару Виртанену.