Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 11

Однако что бы ни произошло, как бы не распорядилась Судьба, какой шаг ни сделал бы Аскель — он отыщет его и найдет в себе силы по меньшей мере принести извинения. Как бы ни выпали карты, он обязан его увидеть. Пусть и надежда на то мала.

Из тридцати семи чародеев выжили пятеро. Шанс, что совсем еще молодой парень вышел оттуда — ничтожен. Но он есть. И пока тлеют угли Вечного Огня, пока не погасли черные огарки и чувствуется их угасающее, хрупкое призрачное тепло — он будет идти. Ибо Аскель — безродный и безликий мальчишка с болот, лишенный всего — Зов, поднимающий с колен и ведущий за собой.

В неизвестность.

Блэйк нашарил в нагрудном кармане ингваровца малость золота, выгреб и незначительную мелочь, прощупал голенища сапог, в одном из которых тут же нашел тяжелый, кованый охотничий нож, который без колебаний присвоил себе, пристраивая к бедренному ремню. У второго нашлась медь, золотое кольцо с печаткой и внушительная, солидная золотая цепь на крепкой шее. Третий убитый порадовал парой перчаток из мягкой телячьей кожи, на которые не попало ни капли крови, хотя та фонтанировала из перерубленной шеи сочными блестящими алыми струями. На откровенное отвращение Хорста он не реагировал. Ему и самому было безразлично, потому что факт оставался фактом: с пустым карманом далеко не уедешь. К слову, он и имел при себе лишь добротный плащ, пару наполовину убитых сапог и клеймор за спиной.

— Вот дьявол! — вскинулся пока еще обездвиженный Хорст, на глазах которого черный колдун шарил по карманам убитых товарищей и изымал интересные для себя вещицы. — Ублюдок! Что ты творишь?! До чего опустился, сволочь?!

Блэйк ссыпал монеты в кожаный кошель, безразлично натянул на руки трофейные перчатки, оглянулся по сторонам, явно что-то высматривая. Ингваровец бесновался и сыпал проклятиями — больше оттого, что ничего не мог поделать, будучи далеко не последним чародеем и воином.

— Проклятый мясник! — не унимался всадник Сотни, — как ты смеешь так обходиться с мертвыми?! Да услышат меня Боги — твоих обесчестят так же!

— Не заткнешься — прирежу, — холодно прошипел Ифрит, полуоборачиваясь и испепеляя нечеловеческим взглядом. Хорст притих.

Да, несостоявшийся каратель в какой-то степени смирился с происходящим, поставленный на место угрозой, не лишенной силы. Без сомнений, он наслышан был о деяниях Ифрита, в коих не было места благотворительности и дел от сердца чистого — тот если и успел прославиться, то только в плане быта ратного и личной жизни, интимность которой по вине нехороших людей канула в Лету. Слухи ходили отвратнейшие, однако то, что сейчас чародей, былая элита общества и венец творения Богов, природы и Высших Сил, откровенно грабил, вызывало у ингваровца презрение. Видимо, он не видел бревна в собственном глазу — по доброй воле шел на своих же, примкнув к стороне сомнительно «правых», присягнувших сомнительному императору, что прорубил дорогу к престолу и пролил быстротечные реки крови.

Блэйк, осмотревшись, искомое нашел: в полусотне метров от места резни стояла четверка оседланных, крепких лошадей, опустивших к болотной жухлой траве породистые головы. И взгляд прежде всего остановился на вороном титане с белой проточиной на морде и такими же фризами на крепких высоких ногах. Титан тот был гораздо более шести футов в холке. Под стать самому Ифриту, что в росте составлял шесть футов и четыре полных дюйма.

Хорст взгляд проследил.

— Эй, коня оставь! Даже не думай, выродок, это тебе не простая лошадь! — ох, и мешали же ему паралитические чары, связавшие по рукам и ногам крепче корабельных канатов. — Я вырастил его со стригунков! Он попросту не подпустит!

Чародей шел на рожон, пропуская предупреждения. В конце концов, не снизойти же до чистокровных, но тем не менее низких кобылок — покладистых и простодушных, когда впереди роет копытом землю гигант, от красоты которого перехватывает дыхание? Угольная шерсть выглядела, как блестящая кротовья шубка. У исполина была изумительно развитая мускулатура. Как и предупреждал хозяин, конь, едва Блэйк подошел ближе, злобно прижал уши, захрапел и скосил взгляд глаз-плошек.

— Тихо, зверюга, — поднял руки черный и встал настолько близко, что норовистая скотина вполне могла присветить ногой или укусить, вырвав с плеча приличный шмат. — Смирись. Со мной бороться бесполезно.

Всадник Сотни, потеряв дар речи, смотрел, как Ифрит прошелся рукой по шее — дрожь прошла по всему корпусу титана, как ухватился за угольную гриву и легко влетел в седло, как тронул бока и направил зверя, демонстративно проезжая мимо него, поверженного колдуна, медленно отходящего от паралитических чар. Блэйк зло, по-скотски ухмыльнулся, обернувшись, однако добивать, вопреки мимолетным желаниям, не стал, великодушно даруя ингваровцу жизнь и отбирая у него нечто ценное. Над Топями окончательно рассеялся мрак. Наступило раннее, пасмурное утро, не предвещающее хорошей погоды в дальнейшем, но и дело Реввенкрофта на провал не обрекающее. Хорст окликнул чародея.

— Попадешься на глаза — убью. За коня и за парней. Будь уверен, убью. Запомни мои слова.

— Попадешься на глаза, — он остановился, — убью. За Кантару. И ты мои слова запомни. Ибо если окажется, что Аскель пострадал от твоей руки, убивать тебя я буду медленно и не без удовольствия. Уж будь уверен.

Титан спокойно прошел сквозь топи, покладисто слушаясь направляющего, вышел на распутье, где далекий, не скрытый тяжелой мутью и стеной зарослей горизонт блекло распускался увядшими красками глубокой осени, уступающей место зиме. Блэйк заправил за ухо выбившуюся прядь, сжал поводья, выдохнул в последний раз перед одним огромным головокружительным забегом, смутный конец которого вырисовывался лишь в сознании и только при удачном раскладе. Однако, и это он знал, всякое действие было продуктивнее всякого бездействия.

Исполин сорвался с места, кинувшись по безлюдному тракту обсидиановой стрелой.

Впереди ждал Вранов.

Комментарий к Глава четвертая: «Падение Кантары»

Clavus clavo pellitur — Клин клином вышибают.

========== Глава пятая: «Шелковые перчатки и тысяча поцелуев» ==========

Через какое-то время появился слух о том, что небезызвестная, более того, успевшая стать легендарной больше чем за год ингваровская Сотня потерпела страшное поражение, потеряв нескольких элитных бойцов по вине некоего человека; говаривали, едва заслышав обрывки слов и их отголоски, что человек тот ни кто иной, как профессиональный убийца, палач, рубака, посланный оппозицией против достопочтенного монарха Виртанена — Ястреба, вставшего на место молчаливого Эридана. Слух был пущен, разлетелся с завидной скоростью, обрел жизнь на устах горожан, селян и вояк, непременно добрался до последних выживших чародеев, скитающихся по лесам и изредка появляющихся в людных местах — и то затем, чтобы собрать крупицы вестей и хотя бы попытаться предугадать направление очередного карательного похода Сотни. Если пропитая и отчаянная деревенщина превратила чудной сказ о резне в Топях в популярную байку, кою травили по провонявшим тавернам под глухой стук ложек о дно котелков, то горожане, по натуре своей чуть более походящие на граждан образованных, перекроили слушок в красочную историю, в которой кровь из разрубленной шеи била на полторы сажени, а объявившийся палач с бесстрастным лицом валил одного за другим, не зная устали. Так или иначе, Блэйк, даже став персонажем довольно-таки абстрактным и фантастичным, был обнаружен, но не опознан. И тому причины были.

Каратели, попавшиеся под его руку, полегли. Сбежавший чудом Йон попросту не рассмотрел его лица, запомнил лишь бездушную черную тень солидного роста, кроящую собратьев по мечу и отражающую чудовищной силы чары. Именно молодой еще Йон, упившись истинно как свинья, рассказывал корчмарю и зевакам, как та черная тень, силой располагая явно сверхъестественной, положила сотенцев, не моргнув и глазом, замахнулась на него, да только парнишка, будучи тем еще ловкачом, переиграл рубаку и бросился за подмогой, дабы товарищам помочь. Двадцатидвухлетний каратель не поведал о том, как на самом деле он, не чувствуя от страха усталости, дал деру, влетел в седло и гнал бешеным галопом до тех пор, пока кобыла не протянула ноги, а после бежал сам. Далее — глушил ужас сомнительным пойлом в первой попавшейся корчме.