Адепт II: Вечный Огонь (СИ), стр. 10

— И все же такой фокусник имеется, — протянула Доротея, бегая взглядом по зале и улыбаясь так, что мороз бежал по шкуре. Она остановилась как раз на соседнем парне, что многозначительно молчал уже несколько часов. — Каратель работает только с огнем. Не думаю, что среди нас столь много горячих персон, способных изжарить пакостника дотла.

— Куда клонишь? — тряхнула волосами Агнета, подпирая личико изумительными ручками.

— Вернее, к кому, — так же тянула Ратибор, не переставая улыбаться. Видимо, неспроста ходил нехороший темный слушок, что коротко стриженная и малость поехавшая магичка регулярно употребляет. — Кому, как не Блэйку валить Карателя? Резонно?

— Он так-то покойник, — снова заговорил заносчивый.

— Заткнись, Кеннет! — рявкнул темно-русый парень, не проронивший за вечер ни слова.

Чародеи зашептались, покосились на молодого чародея, упорно отрицающего всем известный факт. О том, что Аскель и Блэйк делили на двоих и поместье, и постель, знали все. Однако особо эти не шутили, ибо Реввенкрофт бесследно исчез вот уже более четырех лет назад. Молвили о том, что о причине ухода не знал и сам сожитель. Молвили ошибочные предположения — Аскель был прекрасно осведомлен.

— Даже если и ложь, Вихта достать гораздо проще, нежели Блэйка. Говор о Заклинателе не стихнет никогда, о нем ходят весьма правдоподобные легенды, а Реввенкрофт — предмет приукрашенных баллад, бабского трепа и грязных слухов. Совершенно разные вещи.

— И мы, понимаю, пришли к выводу, что будем вышибать клин клином, как выразилась госпожа Доротея? — предположил Мартин.

— Судя по всему, — качнул головой Годрик. — Судя по всему…

И полночь не предвещала беды. Не чувствовалась опасность в застоявшемся воздухе, парящие во мраке свечи горели ровно, мягко и ритмично танцуя рыжими язычками пламени. Тридцать семь чародеев, собравшихся под одной крышей в подвале кантарского замка отбрасывали на холодные каменные стены длинные страшные тени. Нет, бедой в ту ночь даже не пахло, и никто и подумать не мог, что подобное случится.

А случилось следующее: ранней зимой, в один из чудных солнечных дней, ознаменованных первыми заморозками, крыса подробно отчиталась перед грозным Ингваром Виртаненом о намеченном собрании колдунов на востоке, в старинном замке Карат. Отчиталась с энтузиазмом, с самыми незначительными деталями, не забыв при том предоставить чертежи местности, карту всех входов и выходов из подвалов и поименный список присутствующих. Крыса, услужливо кланяясь, рассказала о страже и количестве вооруженных, рассказала, что боевая магия в пределах здания не действует, и осторожно посоветовала собирать отряд из самых бравых бойцов — мастеров фехтования и стрельбы. Осторожный совет был принят Ингваром, что в тот день был в хорошем расположении духа. Отрядом Сотни в том карательном походе командовал ни кто иной, как темноволосый, примечательный изуродованным лицом Хорст Йенсен. И Хорст оправдал ожидания монарха. Из тридцати семи колдунов в живых остались только пятеро, и те — фигуры незначительные.

Крыса меж тем вернулась в Кантару и села за стол, сложив руки перед собой. Крыса язвила и сыпала саркастическими хлесткими словами, подначивая Агнету Кабренис, которая, между прочим, годилась ему в прабабки. Молоденький Кеннет, обсуждая заговор и запоминая каждое слово, был прекрасно осведомлен о том, что в тот момент, как они строят планы по свержению власти, замок Карат окружает элитный отряд, в составе которого был Каратель — один из Лихой Тройки, сущность огненной магии, заключенная в теле древнего слепого старика, едва передвигающего слабые, тощие, трясущиеся ноги. А ведь тот старик еще месяц назад был двадцатилетним юношей, внезапно пропавшим из знатной дворянской семьи средь бела дня. На удивление, его помощь не потребовалась. Сотня действовала слишком жестоко и результативно.

У мятежников не было ни единого шанса.

Они были обречены на бесславную смерть.

Около часа после полуночи, в самый разгар обсуждений свержения монарха, на шпиль Карата сел нахохлившийся старый ворон, доживающий свой век. Мрачная птица переступила с лапы на лапу, ударила крыльями, раскрыла тупой клюв и гортанно прохрипела. Трижды. Предвещая гибель. К тому времени вся стража была обезврежена единственно верным способом. У стен замка лежали трупы.

У Аскеля с самого утра было нехорошее предчувствие, о чем он и сообщил Асгерду, наведавшись к нему раньше обычного. В тот день он слетел с постели еще до восхода солнца, проснувшись от невероятно реалистичного ужасающего кошмара, и хотя уверял себя в том, что это всего лишь сон, беспокойство не уходило, а лишь стремительно нарастало, ворочаясь в теле скользким угрем. Его пугали собственные ощущения. Он прекрасно знал, что чувствует беду, а та незамедлительно приходит, подтверждая опасения.

Не спалось в тот день и стриженной Доротее. Будучи особой сомнительной, но эрудированной на чувственном уровне, она понимала, что сбор тридцати семи чародеев в одном месте — гиблое дело, однако все равно явилась, желая в очередной раз отжечь пляску с самой смертью, что подбиралась все ближе к ее жизни, овеянной грязными и темными слухами.

Быть может, неладное почувствовал кто-то еще. Быть может, это осознавал и сам Годрик, собравший колдунов под одной крышей в старинном кантарском замке Карат. Но любое действие было лучше всякого бездействия, и возможно, это и оказалось так, если бы кто-то мог хоть одним глазком заглянуть в будущее.

Аскель не сомневался, что кантарская резня шестого дня первого зимнего месяца была меньшим злом, дающим дорогу к началу Освобождения, да только после той ночи он еще долго не мог поделиться своими умозаключениями по этому поводу. Вплоть до глубокой зимы — год спустя.

Кантарская резня забрала тридцать одного превосходного чародея, среди которых оказался и Годрик Бланк — седой архимагистр, и Асгерд Саллиманн — один из трех последних колдунов династии Кастор, маг могущественный и способный. Вместе с ними — старик Рагнар, молодая Веда, Танцор Войцех и Катарина эль Мерлен. Столько крови по ступенями замка Карат еще не текло. Столько криков холодные стены не слышали даже за все время своего существования.

Шел слух, что сбежавшие пособничали Виртанену. Слух, однако, был гнусным и лживым, ибо трудно было сыскать столь озлобленных на ингваровцев личностей, вырезающих регулярно пополняющуюся Сотню. До тихого конца из сбежавшей пятерки добрались не все.

Полынь обнимала холодный гранит потертых надгробий.

***

И даже будучи человеком гордой и возвышенной души, Блэйк к ситуации адаптировался быстро. О, нет, он и думать не думал о том, что от его руки полегли люди, что их, быть может, кто-то ждал. Его совершенно не интересовало их семейное положение, ранг и биография в частности. Ему было наплевать. Ровно как и на то, каким взглядом на него смотрел пленный, отпущенный теперь на все четыре стороны. А повод коситься, собственно, был, ведь Хорст Йенсен, как-никак, помнил состоятельного и брезгливого чародея Блэйка Реввенкрофта, который сегодня не мог быть никем, кроме убийцы и мародера, шарящего по вьюкам и карманам покойников. Ифрит переступил через мораль и принципы, через понятия о хорошем и плохом. Не тем были заняты мысли.

Известие о том, что он пропадал пять лет, ошарашило его больше, нежели собственная бесстрастная жестокость, присущая наемным убийцам, за плечами которых годы практики и горы трупов. Он не мог и подумать, представить не мог, что потеряет счет времени и попадет под влияние скильфских чар, сбивающих с верного пути. В мыслях не было и тени сомнений в том, что все идет по строгому плану, однако в этой игре на условиях врага он потерпел жесточайшее поражение. И это осознание больше не отпустило его. Ни на миг.

У него не было сил ругаться и сокрушаться — он ясно, как данный Богами день, понимал, что терзания душевные не решат проблемы и не вернут его на пять лет назад, в Кантару, в то самое сырое и пасмурное утро, когда он поднялся с постели, попросил раскрыть портал и исчез, оставив по ту сторону угасшего, как пламя догоревшей свечи, адепта. Блэйк не отрицал, он начинал упускать из памяти его голос, даже лицо постепенно теряло очертания, но глаза, некогда колдовски-нефритовые, а в тот момент посеревшие и потерявшие признаки жизни, он не забыл. При всем желании не смог бы забыть тот взгляд, под которым сам сломался. Он ведь обещал вернуться через год. В крайнем случае, в самой страшной ситуации — через полтора. И так сильно задержался. Опоздал. Нет, его не удивит, если Аскель решил, что он мертв. Он поймет и примет. Примет даже тот вариант, что его Хильдебраннд сойдется с другим. Вся вина — на собственных плечах.