Район №17 (СИ), стр. 69

Холодная поздняя осень. Промозглый ветер. Я просыпаюсь раньше парня и вжимаюсь лицом в его растрепавшиеся за ночь волосы, чувствую их запах: смесь шампуня и табака. Он просыпается почти сразу, напрягается всем телом, по-кошачьи потягиваясь, поворачивается ко мне и крепко обнимает, а в этот момент мне кажется это смешным и почти нелепым.

Холодная поздняя осень. Промозглый ветер. Билл знает, что мне нужно уйти без него, с какой-то отговоркой ложится на три часа позже, потому что чинит мой пистолет, а встает на час раньше, потому что варит мне целый термос кофе и в итоге спит пятнадцать минут в кресле как раз между починкой и варкой. Он провожает меня в развед-рейд и просит беречь себя. Он всегда просит себя беречь и ждет, даже если я возвращаюсь глубокой ночью.

Выпадает первый снег. Трещат набирающие силу морозы. Тогда я ловлю предплечьем пулю, а Билл впервые убивает живого человека, из-за чего опять ловит приходы и потихоньку сходит с ума. Когда мы возвращаемся в убежище, он выходит ко мне из душа в одном полотенце, чтобы потом утащить наверх, на мою громадную кровать, напиться хеннесси и прокататься на уделанной алкоголем, лубрикантом и спермой постели почти до самого утра.

Стрелок спит со мной в одной кровати. Стрелок крадет мое одеяло и заставляет мерзнуть. Стрелок неловко извиняется передо мной и варит потрясающий кофе. Целуется до звездочек перед глазами и, сметая со стола пустые вымытые тарелки, снимает футболку и поворачивается спиной, поставляясь под касания языка и губ. За пару дней до всего этого ада нам не спится, мы болтаем о несущественной чепухе до рассвета, а после у меня темнеет в глазах, потому что я чувствую сразу две вещи: Билла внутри меня и то, что через пару мгновений меня вырубит волна оргазма и размажет по кровати, как творожный сыр по теплому тосту.

А сейчас он всхлипывает в моих руках и стремительно теряет кровь. Я жалею, что всего один раз сказал ему свое «люблю», я повторяю это слово в стотысячный раз, пока мы едем, но этого слишком мало, и даже миллионное, миллиардное «люблю» не вытащит Билла с того света, не загонит кровь в рану, не стянет ткани сущим волшебством.

Вместо того, чтобы доехать до посадочной площадки за сорок минут, Пацифист прилетает туда за двадцать восемь с чем-то. Ребята в белоснежных халатах принимают на вертолет практически два трупа, я рвусь следом, но Нортон держит меня и не дает кинуться, пытаясь что-то объяснить, а я не слышу ничего, кроме грохота собственного сердца и шума крови в ушах. Он все еще не отпускает меня. Я уже никуда не рвусь. Вертолет давно превратился в крохотную точку на небе, а затем полностью исчез.

Бес и Билл балансируют на грани жизни и смерти. Мы с Пацифистом рискуем одновременно лишиться тех, кого по-настоящему любим. Каспера сожрали живьем. Я не знаю, что с остальными.

Я не знаю, что с остальными. Что будет с нами всеми дальше. Как все закончится. Тогда, четыре года назад, не знал. И поэтому выбил из пачки две сигареты: одну закурил сам, вторую передал Пацифисту, молча принявшему дозу никотиновой смерти.

Мы стояли на морозе в лучах восходящего на чистое небо солнца до тех пор, пока из пачки не исчезло восемнадцать сигарет. Мы ждали хоть каких-то новостей.

Мы прекрасно друг друга понимали.

Комментарий к Глава 35

* «Чем опасней сукин сын, тем больше награда» — цитата из фильма «Джанго освобожденный».

* Мама Бриджит — в мире магии вуду Мама Бриджит (Маман Бригитта) — супруга Барона Субботы. Ей принадлежит первая женская могила на кладбище, она потрясающе танцует, крепко ругается, обожает хорошие шутки и пьет ром как не в себя. Несмотря на то, что Мама Бриджит является баронессой в кругах черной магии, она часто протягивает руку помощи страждущим и лечит больных, находящихся на грани жизни и смерти. Но гнев ее страшен.

* Гран — несколько устаревшая единица измерения веса, которую я вычитал у Берроуза, использовавшего данную единицу применительно к дозам морфия. 1 гран равен 0,0625 г.

* Фемида — богиня правосудия в древнегреческой мифологии. У нее завязаны глаза, а в руках она держит меч и весы.

Осталась всего одна часть-эпилог, и в сюжете можно смело ставить точку. Ну, а бонусом уже упоминавшийся мной кодекс.

========== Глава 36 ==========

Правило №2: Без хорошей причины сюда не лезут.*

Правило №100: Районы помнят своих героев.

Ахтунг: флафф!

Если выпить три-четыре литра дешевого светлого пива из первого попавшегося магазинчика с очень сомнительной лицензией, бомжеватым контингентом и пластмассовыми бутылками далеко не первой свежести, а сверху закинуть десять таблеток тригана, то через некоторое время даже телефон покажется тебе чем-то вроде шлакоблока: настолько он станет неподъемным. Собственное тело практически пошлет тебя нахуй, и такое незавидное мироощущение продержится с тобой до тех пор, пока трип не пройдет. В среднем, тригановый приход отпускает к утру, если закинулся поздним вечером.

А меня не отпускало больше суток, и дело здесь далеко не в тригане.

Вернувшись с севера Семнадцатого, я, словно в доску пьяный маргинал или обдолбанный торчок (а может, и все вместе), ввалился в убежище, вбив прежде тринадцатизначный пароль. Бросив куртку на пороге и перешагнув через нее, прямо в мокрой от тающего снега обуви я прошлепал внутрь, завалился на жесткий диван с истошным скрипом и внезапно, как божественное просветление, понял, что не могу ни есть, ни курить, ни спать, ни шевелиться. Понял, что ожидание — самая страшная вещь на свете, когда речь идет о таких важных вещах, как жизнь дорогого тебе человека.

Мне было категорически наплевать на то, что случилось с Якудзой, Птичкой и Малышом. Плевать, как быстро погиб Каспер, мучился он или сразу умер от разрыва сердца, едва почувствовав приближающиеся к горлу тупые желто-черные зубы, сожранные кариесом, беспощадным временем и трением. Не сильно меня беспокоила и судьба Пацифиста, скрывающего панику гораздо лучше, чем я. В Олене проснулся ужасный эгоист, и Его Рогатое Величество даже не чесалось по этому поводу. Его Рогатое Величество больше суток пролежало на диване — грязное, провонявшее потом, покрытое билловой засохшей кровью и зарёванное, как семилетняя девчонка, обмочившая колготки прямо на уроке.

И только через двадцать восемь часов шестнадцать минут и сколько-то там секунд, уже после полудня следующего дня, мое сердце пропустило удар, а перед глазами резко почернело: телефон завибрировал в кармане, как сумасшедший. На экране светилось говорящее «Богомол».

В тот самый момент телефон действительно невыносимо потяжелел. Чтобы принять входящий вызов, пришлось напрячь все мышцы правой руки и пропахать по экрану большим пальцем, прежде облившись холодным потом и почувствовав, как подскакивает давление. Чтобы поднять сенсорную лопату к уху, потребовалось задействовать каждую ебаную клеточку тела, но истинным чудом, героическим поступком и двенадцатым подвигом Геракла маячила перспектива раскрыть рот и что-то сказать. Остаться в адеквате. Не разрыдаться, как последняя сука. Выслушать дока.

— Да? — каким-то образом выдавливаю я, глотая подступающие слезы и ощущая, как щиплет в носу. В этот момент Богомол, видимо, понимает сомнительную степень моей шаткой вменяемости и начинает говорить сам.

— Билл в порядке, — произносит доктор Вуд, а я будто бы проваливаюсь в диван и лечу много-много миль вниз, к самому ядру Земли, но мне необычайно легко и свободно. — Он будет жить, — продолжает. И я чувствую, что опять начинаю рыдать.

Это было почти чудо, как и каждое огнестрельное ранение в живот, после которого выживали. Если бы пуля ушла хоть на пару дюймов в сторону, Билл не дотянул бы и до операционной. Но ему повезло. Многоликий пантеон в белоснежных халатах (боги с голубыми намордниками) окружил истекающее кровью тело, чтобы вдохнуть в него жизнь. И хотя тогда, когда мы разговаривали с Богомолом, все-таки переохладившийся на морозе и схвативший простуду Хромой крепко спал под капельницами, его жизни уже ничего не угрожало, если, конечно, он не намеревался снова браться за винтовку и прямо в таком состоянии скакать по снегу заштопанным конем в поисках живой мишени.