Район №17 (СИ), стр. 68

Мы с ребятами переглянулись в абсолютной тишине. Пацифист внимательно посмотрел на офицера и расправил широкие плечи, возвышаясь над ним монолитной скалой. КОИНовец снова крикнул. Уже не так уверенно и не так громко. Скорее даже совсем наоборот.

Наш план безупречен.

— Да что за…

— Господи, — прошептал Бедлам.

Напалм во все глаза смотрел на два тела, что с гулким грохотом рухнули на крышу проржавевшего «шевроле». По очереди. Если как следует присмотреться, вы непременно заметите, что голову каждого из этих двоих не так давно прошила пуля, разрывная пуля с крестообразным распилом. Почему разрывная? Смотрите внимательнее. От голов не осталось практически ничего, кроме остатков челюсти и громадной дыры с лохмотами мяса и разобранной мозаикой костей.

— Не их звал? — отдаленно крикнула фигура со снайперской винтовкой, поднявшаяся на крыше в полный рост.

И Напалм, свалив Говоруна в ноги к Бедламу, моментально схватился за нож, бросаясь на Пацифиста. Он же не знал, что наручники Нортона держатся на соплях и божьем чуде. Не знал, что мы просчитали и этот вариант. Воздух дрогнул от выстрела. Бедлам с дырой в брюхе, раскуроченном месиве кишок и дерьма, прошел четыре шага назад и рухнул на спину, дрыгнув ногами и харкнув кровью. Голос схватился за револьвер, но тут же выронил его вместе с собственной кистью, а потом свалился и сам. Птичка была гораздо быстрее. Кристиан упал лицом в снег. Напалм отлетел метров на пять, если не больше.

— Белый! — гаркнул он раньше, чем его настиг Пацифист. — Сигнал!

И пять выстрелов прогремели в воздухе. Шестой, исходивший от Якудзы, прошил череп Белого, как раскаленный нож кусок жирного масла.

Наш план безупречен.

Наш план словил шальную пулю, но даже не почувствовал ее.

Удар Нортона превратил нос КОИНовского офицера в свиную отбивную, едва ли не фонтанирующую алыми ручьями. Напалм захлебывался соплями, слезами и кровью, кашлял, задыхался рвотными позывами ровно до тех пор, пока не поймал ребрами удар армейского ботинка. Я услышал хруст костей так же хорошо, как и рев самого офицера, превращающегося в окровавленный шмат мяса по воле и искреннему желанию взбесившегося Пацифиста.

— На глазах Фемиды больше нет ненужных тряпок. Она уже подняла меч. Да, Руперт? — прохрипел Нортон, двумя руками подняв обмякшее тело. — Посмотри мне в глаза, Напалм. Посмотри и запомни хорошенько. Потому что больше ничего и никого ты не увидишь.

Послышался лишь щелчок. Затем глухой звук падения. Пацифист свернул шею офицера голыми руками и теперь смотрел на окровавленную тушу, из которой все еще лилась кровь. И этой истории можно было бы и закончиться ровно на том моменте, когда Билл, продрогший мальчишка с посиневшими губами, присоединился к нашей компании, привалившись к моему плечу, а Веласко поднял на руки живого, но потерявшего сознание Беса, изувеченного до неузнаваемости. Через сорок минут мы могли бы доехать до севера Семнадцатого, отправить Криса к врачам, забыть все, как кошмарный сон, но…

Но Напалм оказался не так прост. Белый успел сделать пять сигнальных выстрелов прежде, чем распрощался с жизнью. И КОИНовская шушера услышала команду, как безупречно выдрессированный пес. Шесть машин вылетело к фонтану, поднимая облако сухого колючего снега.

У нас остается лишь один шанс, и мы не собираемся его упускать. Не думая, я бросаюсь к связанной Лилит, лежащей у ног мертвого, как мне тогда казалось, Бедлама. Я разрезаю на ней веревки быстрее, чем двери шести автомобилей открываются, и из них вылетают вооруженные парни в составе двадцати двух человек. Быстрее, чем Ловцы успевают сигануть за корпуса своих внедорожников, чтобы хоть как-то защититься от пуль.

— Зови их, Лилит!

И когда она начинает кричать оглушительно, гортанно, жутко, так, что закладывает уши, а по всему телу бегут лихорадочные мурашки первобытного страха, я уж точно не слышу крик Билла. Я только чувствую. Чувствую, как лечу в снег, вижу, как Вайнберг вырастает передо мной, словно по волшебству, а потом стреляет в голову Бедлама.

Падает рядом.

Хватается за живот.

А под ним уже растекается лужа крови.

Все происходит, как в кошмарном сне. Сонный паралич. Я все прекрасно понимаю, мои мозги все еще работают, напряженно пашут в поте лица, но я ничего не могу сделать. Только вижу, как со всех сторон на нас мчится лавина живых мертвецов, ревущих, словно волна цунами, как ребята с ужасом залетают в машины, а КОИНовцы безуспешно пытаются стрелять, задержать поток хоть на долю мгновений.

Совершенно бесполезно.

И Каспер, новоявленный Спаситель, не обращает никакого внимания на то, КАК много мертвецов несется на нас. Ему плевать абсолютно на все. Ни одна пуля не задевает его тело — ни по случайности, ни по желанию стрелка. Он — единственный расслабленный нерв. Он — последний синий кит в мировом океане. Настолько огромный, настолько мудрый, что ему решительно похуй, сколько нефти льется из идущего на дно танкера.

Я замечаю, как Пацифист прыгает в мой лимонный внедорожник, как он что-то кричит, но не слышу ни слова. Только чувствую, как захлебываюсь слезами и пытаюсь прижать огнестрельную рану на билловом животе, а сам парень рвано дышит, всхлипывает и хватается за меня окровавленными руками. Меня приводит в чувство только оплеуха от Каспера, сжимающего тяжелый армейский нож с остро отточенным лезвием, отражающим всполох рассвета.

— Беги, блядь! — кричит он мне и показывает пальцем в сторону лимонного монстра. — Спасай его, черт возьми! Я задержу их.

Наш план безупречен.

И в тот момент сонный паралич рушится на тысячи тысяч острейших осколков, впивающихся в кожу и приводящих в чувство, адреналин за доли секунды вскипает в крови сумасшедшим варевом, дает сверхъестественные силы, поднимает на ноги, заставляет бежать, да еще и не стоящее на ногах тело тащить с не меньшим успехом. Нортон заводит внедорожник, забирает нас практически на полном ходу, а потом жмет педаль в пол и таранит снег, устремляясь на север.

Последнее, что я вижу там, у фонтана: КОИНовцы открывают шквальный огонь, но вскоре проигрывают и безуспешно пытаются спастись бегством. Юное безупречное нечто, обнаженная Лилит, пришедшая из самих чертогов ада Богиня Смерти, вырывает трахею Напалма и умывается еще не успевшей свернуться кровью. А Каспер и правда задержал собой воющую лавину, когда тяжелым армейским ножом вскрыл вены вдоль и бросился в чудовищный поток живых мертвецов, спасая наши жизни.

Нортон жмет педаль в пол. Нортон таранит снег, унося нас на север. Бес, точнее, то, во что превратил его Напалм, полулежит на переднем сиденье без сознания, но еще дышит, и его грудь едва поднимается и опускается, поднимается и опускается. Раз за разом, вселяя в сердце Пацифиста робкую, как школьница, надежду на то, что Черный Бог еще получит шанс потоптать Район №17 и поиздеваться над Калеками. Билл грызет собственные губы в мясо, чтобы не кричать от боли. Он хватается окровавленными скользкими руками за обивку салона, за свой живот, мое лицо, мои руки, свое лицо. Он глухо стонет, громко всхлипывает, а я прижимаю его к себе, затыкаю рану какой-то грязной футболкой, перепачканной моторным маслом, и отчаянно молюсь себе под нос, хотя не понимаю и слова из того, что бормочу.

Перед моими глазами несутся теплые картинки прошлого.

Билл обнимает меня и говорит, что я обязательно выберусь из навалившегося дерьма. Говорит еще до того, как мы стали любовниками. Билл спасает меня и вместе с Бесом везет к Богомолу — перебитого и покусанного после аварии и встречи с Буйными близнецами. Док строго запрещает мне радоваться жизни, но втайне от его слезящихся усталых глаз и дотошного надзора парень приносит мне чашку кофе, и хотя разбитые губы горят огнем и болью, это лучшее, что происходило со мной в тот момент. Вот он встречает меня после Штутгартского пленения и докрасна растирает мою кожу после нескольких часов под ледяным месивом, отпаивает, прикуривает сигарету. Первую за почти полгода. Вот целует и жмется ко мне всем своим угловатым горячим телом, а я помню каждую веснушку на нем, каждый шрам, немногочисленные родинки — эти темные пятнышки на бледной коже.