Район №17 (СИ), стр. 64

* Лечь в деревянный макинтош — лечь в гроб.

* “Думаю, когда вся эта параша закончится, ты поймешь. Ты поймешь, что все хорошо. И будешь, блять, улыбаться сам себе из зеркала”, — цитата из фильма “Криминальное чтиво”.

Выражаю отдельную благодарность бете за помощь в проработке сюжета и измененную историю Говоруна!

========== Глава 34 ==========

Правило №88: Район — не самое подходящее место для человеческих чувств.

ОПР-19 (Особое Правило Рудольфа №19): Сначала стреляй, а потом спрашивай.*

Погода была похмельной и депрессивной.

Погода была такой, что от одного ее только вида хотелось сблевануть под ноги.

Ее хмурая рожа висела над районом библейским проклятием, ее заплывшие глаза с немым и жестоким укором смотрели на нас, чернеющих силуэтами на голубом снегу, а морщинистый старый рот плевал порывами холодного ветра. Облака, струи дыма ганжи поверх мрака млеющих сумерек, неслись, как новенький экспресс с сияющими боками. Темные ветки заиндевелых деревьев, опутанных рванью проводов и полиэтилена, качались, отбрасывая кривые тени и потрескивая корой на морозе. Подошвы шести пар тяжелых ботинок скрипели по хрустящему снегу.

— Не погода, а дерьмо редкостное, — плюнула под ноги Якудза, наматывая на горло темный лохматый шарф. — Ветер до костей пробирает.

— В Валенсии сейчас тепло, — мрачно заметил Пацифист.

— В Валенсии сейчас нет пары тысяч мертвецов, охочих до свежака. Хорошо же живется там, где нас нет…

И снег заскрипел дальше, разбавляя напряженную тишину. Воздух пах тревогой и опасностью, злостью, бессонными ночами, мигренью и сожалениями. Или мне так казалось. В любом случае, в моей черепной коробке будто бы кто-то забыл горсть иголок, и те втыкались в мозг при каждом движении, отзываясь тупой болью во всем теле. Сухие глаза пощипывало, под ними, я точно знаю, пролегли еще более жуткие тени, чем лежали обычно. Мои руки подрагивали — от холода, злости и усталости, ведь там, всего в двадцати минутах от нас, на крыше одного из пустых ледяных высотных зданий лежит Хромой, а я не могу даже остановиться и задрать к небу голову, не то что наверх подняться и забрать его оттуда к чертовой матери с той блядской снайперкой и горой патронов.

Конечно, поначалу Каспер горел желанием вывести из строя все камеры, охватывающие радиус старого фонтана, но он яснее ясного понимал, что у Напалма тоже есть чудо-напарник с позывным Бедлам, который стучит по клавишам ничуть не хуже. Закрой им доступ ко всему тому, что происходит под объективом, и КОИН поймет: Ловцы подбивают игру под личные интересы и откровенно собираются их наебать. Закрой им доступ — и сделка не состоится, а Бес, если и продержится еще немного, вскоре умрет, и Люция останется сиротой.

Проходя мимо разбитого фонтана, я чувствовал спиной, затылком, поясницей, всем своим телом светлый уставший взгляд Билла через оптику. Я точно знал — он смотрит мне вслед, и ноги становились неподъемными, потому что нужно было идти вперед, хотя решительно не хотелось. Мы брели мрачной процессией в самом сердце Семнадцатого, и вереница глубоких следов помечала наш путь. Мы шли за Говоруном. И намеревались забрать его себе во что бы то ни стало. Живым.

Той ночью, когда Билл ушел, мы почти до рассвета колдовали над планом действий, просчитывая варианты и придираясь к мелочам. Мы едва не переругались вдрабадан, решая, кто пойдет в подвалы, а кто останется, но чудом сошлись на том, что по душу разумного уродца пойдет матерая троица Семнадцатого: Каспер, Олень и Якудза — Отец, Сын и Святой Дух. Мы забивали рюкзаки продвинутым снаряжением: патронами, датчиками, камерами ночного видения, транквилизаторами. Каждый, кто подписался на это дело, знал: так нам еще не приходилось рисковать, и если операция закончится без потерь, этой истории суждено стать легендарной, чего, конечно же, не произойдет, ведь есть одно большое и отчетливое «но».

Посмотрите на Каспера.

Посмотрите на Стивена Уинзера внимательнее. Всмотритесь в блеск его лысины, в лапки морщинок у глаз и губ, в синеву худых выбритых щек. Взгляните на нервно вздувающиеся крылья носа, линию рта. Не пропустите ни дюйма. Его напряженные пальцы, его холодный взгляд, его крупные шевелящиеся желваки. Каспер знает, что умрет. И хотя он из кожи вон лезет, чтобы казаться отрешенным и спокойным, как пульс покойника*, хотя смотрит вперед и не дергается, как припадочный, его зрачки мечутся по сторонам, а на лбу пульсирует вена.

Стив потерял стимул к жизни, когда его слабая старая мать, державшаяся на препаратах почти пятнадцать лет, проиграла последний бой онкологии и легла в гроб с бордовой обивкой — порезанное, выпотрошенное патологоанатомом тело, наскоро заштопанное его трясущимися с похмелья руками. У Каспера не осталось решительно никого, и сам он уже не знал, зачем ему и дальше рисковать собой ради денег Отца. За все годы, проведенные в Семнадцатом, он так и не открылся никому до конца. Мы не знали, был ли он когда-то женат, влюблен, брошен. Скользкий мрачный тип, готовый, впрочем, протянуть руку помощи. Каспер подал в отставку просто потому, что понимал: от его существования на земле ничего не изменится. Ровно как и от его ухода из жизни. Ему было решительно на все наплевать.

Сейчас он молча шел впереди, тараня двадцать сантиметров снежного наста. Каспер жил последние сутки.

Я не знал, что все так получится. Да и откуда? Сам Бес бы не напророчил, не выведал бы истину в прохладе черепов, в страницах истрепанных гримуаров*, расставленных на полках его тонущего в бордо и черноте убежища. Даже Вольф Мессинг* развел бы руками в недоумении с фразой типа «Судьба изволила так распорядиться, но мне ничего о своих планах не сказала». В общем, эта история Семнадцатого, самая громкая, кровавая и страшная из всех, что приключалась в этом районе, не так уж хорошо и закончилась.

— Оставайтесь снаружи, — сказал я тихо Малышу, Пацифисту и Птичке, снимая пистолет с предохранителя и проверяя, завязаны ли шнурки. А то выйдет, как в прошлый раз с Эбертом. В самый важный момент полечу носом вниз и отключусь, чтобы потом валяться на столе Богомола со швами на морде. — Я не думаю, что мы будем там долго. Говорун должен ошиваться примерно там, где был рожден. Если кто заявится, сначала стреляйте, потом спрашивайте. В общем, поняли.

— Идите уже, — махнул ручищей Малыш. — Скрутите ублюдка и возвращайтесь.

Я, соглашаясь, кивнул и опустил ногу на стальную ступеньку, кожей ощущая сырой едкий холод бесконечных подвалов. Каспер и Якудза уже утопали, и если на лестнице их шаги гремели металлом и тяжестью ботинок, то теперь полностью слились с обманчиво мертвой тишиной. Если Тихоням на нас наплевать, то внутри наверняка сыщется не один десяток Буйных, среди которых обязательно найдется родившая мамаша, готовая каждому оторвать башку и растащить кишки на половину подвала, прежде выкупавшись в крови. Здесь любое неосторожное движение равняется смертному приговору. Каждый громкий вздох. Каждый «звеньк» набитого до отказа рюкзака. В такой тишине начинаешь бояться даже собственного сердцебиения.

— Стой.

Я обернулся.

Пацифист посмотрел мне прямо в глаза черным взглядом отчаявшейся собаки, которую вышвырнули некогда любящие хозяева на мороз. Пинком и с криками. Ни за что. Вышвырнули и закрыли дверь прямо перед ее мокрым любопытным носом, оставляющим холодные неприятные пятна на коже, когда та самая собака тычется в руку и просит ласки.

— Постарайся его поймать. Если ты спасешь Беса, я буду твоим вечным должником. Я отплачу чем угодно. Только назови цену.

Я лишь кивнул и нырнул во мрак подвалов, быстро спустившись по лестнице вниз и погрузившись в липкий, провонявший свернувшейся кровью, испражнениями, плесенью и сыростью холод.

Меня поглотила беспробудная тьма.

Я старался наступать как можно тише и при этом вести за собой ребят, ведь среди них троих я единственный хотя бы относительно представлял дорогу к тому месту, где чуть меньше года назад на свет родился Говорун. Отчаянно сражаясь со своим топографическим кретинизмом, с мерзкими ощущениями, со скользким страхом, ворочающимся в кишках угрями и отзывающимся тошнотой, я вел Якудзу и Каспера вниз, почти на самое дно давно уже заброшенного склада не пойми какой дряни. Мы слышали отдаленные шорохи и скрипы, иногда — шлепающие шаги босых ног по полу, крытому листами железа, но за сорок минут медленного, осмотрительного спуска не заметили ничего, кроме быстро мелькнувшей в коридоре тени.