Район №17 (СИ), стр. 60

— Им… им Нортон нужен… Постарайся удержать его от глупостей и не дай сорваться за мной в одиночку. Убеди его. Если он не взбесится, то все получится. Если я не безразличен ему, он вытащит меня даже с того света. Он знает, что делать.

— Так ты и Пацифист… У вас все… настолько серьезно?

— Мне хочется в это верить. Не дай ему умереть от пули, и это станет моим пожизненным ловецким долгом перед тобой.

— Да. Бес, пожалуйся, не дури…

— Беги, — прошептал он, обреченно прикрывая глаза и сжимая руки в кулаки. — Помоги мне, Билл.

И район дрогнул от выстрелов.

Морозная тишина лопнула от пальбы и криков, от рокота взрыва. Снег окрасился красным и черным — порохом и каплями крови, растапливающими хрустящий наст живительным теплом. Щелчок курка, секунда, выстрел, грохот тела, падающего головой вниз с высоты пятого этажа. Раздавшийся рев ошарашенных наемников.

«Это была Святая, черт возьми! Это, блядь, была Святая! Убейте его кто-нибудь!»

«И КОИН убьет тебя!»

«Бедлам, пригнись! Он опять стреляет!»

«Брось гранату! Черт, не в него! Рядом! Заставь его открыться, но он должен жить!»

Стоило Бесу убить второго точным попаданием в голову, как граната прилетела на снежное поле и рванула, разлетевшись веселыми брызгами жизнерадостных осколков, ударивших в спину Билла редкой, но такой жгучей шрапнелью. Эберт кинулся в сторону, оступился, упал, накрыв голову руками, тут же встал, навел пистолет…

Встал и, не успев нажать на курок и пустить пулю в голову Голоса, рухнул в снег, пошатнувшись и простонав.

Джинса пропиталась кровью почти моментально. Он отчетливо ощущал ввинтившийся в мышцы свинец, чудом не повредивший кость, но, черт возьми, как же горела расцветающая кровавой розой дьявольская боль! Бес и не почувствовал, как в шею влетел дротик с транквилизатором, не понял, почему пистолет выпал из руки, а попытки подняться на ноги оказались бессмысленными. Почему отказало тело и поплыло сознание, завихряясь болью, бредом и инстинктивным страхом. Черный Бог упал в белый снег, окропленный красным.

Он был чертовски сильным. Бес почти не ощущал собственное тело, но прекрасно видел, как лимонный внедорожник рванул с места и быстро исчез в утренней хмари. Слышал приближающийся скрип четырех пар армейских ботинок, незнакомые голоса, шорох белых маскировочных плащей.

«Люция, девочка…»

— Ты уверен, что можно подходить? — спросил кто-то, замедлив шаг.

— Эта доза транквилизатора и лошадь свалит, — послышался ответ, — его только зовут Богом. На деле уязвимый ублюдок. Спорим, Боги и боль чувствуют?

Бес едва сознание не потерял, получив армейским ботинком в лицо, но чудом выдержал. Глухо простонал, отплевался кровью и прошипел. Тот, кто ударил, присел перед обездвиженным Эбертом и брезгливо поморщился, наблюдая за тем, как на белой коже наливался чернотой жуткий синяк. Ему стало не по себе от сатанинской злости, плясавшей легионом демонов в ядовитых глазах.

— Вяжем и уходим. Пора передавать горячие приветы Экзекутору.

— Твоя правда. Достань веревку, Голос. Если сюда явится Веласко, хоронить нас будут в закрытых гробах…

Я увидел приближающийся внедорожник раньше, чем ожидал. Вышел курить на свежий, колючий морозный воздух, потому что голова раскалывалась от раздирающих ее жутких мыслей, и тошнота подкатывала к горлу. Страх, мерзкие предчувствия и накрученные кошмары червями копошились внизу живота, и от всей этой хуйни у меня предательски подкашивались ноги. И когда сигарета почти истлела, оставив табака на две затяжки, когда начала жечь пальцы, появился он: резво мчащийся лимонный внедорожник, весело скрипящий шинами по заснеженному асфальту. Я даже забинтованной рукой махнул, сияя счастливой немецкой мордой, как новенький эсэсовский орден.

Отлегло от сердца у меня ненадолго.

Билл спокойно остановился и заглушил мотор. Не спеша открыл дверь, но когда вышел, весь взмыленный, бледный, как покойник, с окровавленным лицом, в драной куртке, я кинулся к нему, как сумасшедший.

Хромой едва на ногах стоял, тяжело дыша. Он буквально рухнул мне в руки и повис мертвым грузом, цепляясь за растянутую майку и вжимаясь мокрым от крови и ледяной испарины лицом в грудь. Вайнберг и слова не смог вымолвить, пока не сполз на диван, уделывая обивку насмерть. Раны оказались неглубокими, и к Богомолу ехать не нужно, но подсказывало мне что-то отчетливо и ясно: Билл далеко не ранением напуган, раз его белые шершавые губы все еще дрожат, а в нежно-голубых глазах стоит неподдельный страх.

— КОИН взяли Беса, — наконец сказал он тихим подавленным голосом, безразлично рассматривая окровавленную вату, пропитанную перекисью, в моих руках. — Дело хуже, чем мы думали. В этот раз с ними были не те мелкие сошки с игрушечным оружием… Это были Ловцы, Дольф. Профессионалы, мать их. Начали стрелять и шмальнули гранатой. Они знали, что делают. Каждый, блядь, шаг просчитали…

— Нужно всех поднимать. Собирать ребят, просить подкрепление и вытаскивать Беса как можно скорее.

Билл отрицательно покачал головой и взял меня за руку, глядя в глаза. Видит Бог, сейчас в его взгляде было больше мудрости и опыта, чем у прожженного вояки. Он прекрасно понимал, что сейчас слишком рискованно переть на рожон и подвергать опасности наших ребят просто так. Хромой знал: один в поле не воин, но геройствовать всем скопом — собственноручно копать могилу и примерять цинковый гроб.

— Мне нужно поговорить с Пацифистом. И чем быстрее, тем лучше. Я уверен, что КОИН потребует Нортона в обмен на Криса. Если не запросит больше…

Я, кивнув, тут же набрал Нортону, осознавая всю кошмарность ситуации. Он ответил низким, уставшим голосом после трех гудков и сбросил ровно через 7 секунд, едва услышав позывной «Бес», чтобы явиться к моему убежищу через 52 минуты на огромном армейском внедорожнике, хотя я до последнего думал, что дон ходит пешком и прелестями жизни в виде транспорта категорически брезгует. Черный Бог набросил на шею Пацифиста ошейник и все крепче сжимал поводок: равнодушного титана подкосила новость о Эберте. И я понятия не имею, как вообще можно приручить этого двухметрового зверя, который чуть было не снес мне в свое время голову битой.

Билл устало лежал рядом до момента прибытия Нортона, опустив голову на мое плечо. Он был все так же бледен, но теперь кровь из ран лишь слабо сочилась и засыхала липкой пленкой. Минуты спокойствия и тишины наконец ударили по нему жутковатым безразличием и отрешенностью, мутившимися в глазах. Из одежды на Хромом были лишь потрепанные спортивки, позволяющие не чувствовать боль — неглубокие порезы от мелких осколков ползли по ногам, рукам, алели свежими ранками на лице. Мне стало дурно от мысли, что металл мог прилететь в глаза. Стало страшно, потому что граната могла упасть ему под ноги и разорвать на куски, украсив снег горячими ошметками и раздробленной костью.

Хромой не винил себя за произошедшее, но его доводило до пассивного бешенства осознание того, что время идет, а ситуация не меняется, что он все еще слаб и неопытен для чего-то более серьезного, нежели бесконечные разведки, шатание по району в поисках следов покойников и охота на подбитых Калек. Ему было всего восемнадцать. Он попал в Семнадцатый слишком, слишком рано. За что и платил.

— Рудольф? — внезапно позвал он.

— Ну?

— Знаешь, я чертовски боялся, что больше тебя не увижу. Я все чаще думаю, — продолжил тихо Хромой, выдыхая мне в шею, — что и снова бросился бы на запад, чтобы ты нашел меня и забрал к себе. Плевать на ногу. На все плевать. Мне далеко до Беса или Якудзы, но спасибо, что остался со мной. Что вернулся из Штутгарта, заплатив так дорого.

— Черт, Билл…

Я чувствую, как в горле застревает комок, а норовящие пролиться слезы жгут солью тревоги и страха глаза, как предательски режет сердце, пропустившее удар, отчаянно надеясь, что Вайнберг не замечает этого. Он ведь, конечно же, знал о том, что три года меня связывали с Бесом совместные вылазки и извращенные двусторонние подкаты: постоянные с его стороны и периодические от меня, когда доводилось перепить или словить приход. Знал, что я регулярно трахался с Якудзой и не раз думал о том, что с ней неплохо бы переспать снова. Билл прекрасно понимал, что во многом уступает Ловцам, и боялся, что я брошу его и отправлю в жилые кварталы, наигравшись. А я не могу ничего сказать, потому что не сомневаюсь: такие чувства испытываю впервые и уже не беспокоюсь за свою собачью жизнь. Хромого бы укрыть от ада Семнадцатого…