Район №17 (СИ), стр. 55

Он был на удивление болтлив и надоедлив. Я, откликнувшись на просьбу укатившего из района Беса, до полуночи возился с отчетами по Ползунам, особям C-66-6, пытался привести в божеский вид четкой статистики сумбурные данные, пересланные ребятами, и страшно бесился. Бесился, потому что получалось плохо, и за прорву времени вынужденной отставки навык растерялся. Вывести таблицы, заполнить персональные карточки, впихнуть туда фотографии полуразложившихся младенцев с полубеззубыми черными деснами, оформить приложения с видеоматериалами… «Особь: мужская. Возраст: около восьми месяцев. Отсутствуют два пальца на левой руке. Разряд: четвертый. Деформация черепа выражена слабо. Поведение девиантное (см.приложение 6, видеозапись 1.27.)». Билл подходил ко мне каждые минут пятнадцать и мурчал под ухо о том, что хочет побыть со мной, терся о небритую щеку и делал вид, что страшно обижен моими повторяющимися «Давай чуть позже, я пиздецки занят, mein Schatzt*». Потом ему надоело бегать туда-сюда, и он устроился рядом, развалившись на полу. Потом встал и начал кружить по комнате, чем довел меня до истерики и безудержного потока немецкой брани. Наконец, он все-таки притих и дождался полночи, когда я, потирая по-вампирски красные глаза, добрался до кровати и рухнул, как подстреленный олень (простите за каламбур). Впрочем, почему как? Швы с раненой руки Богомол снял только вчера, и теперь на предплечье красовалась свеженькая повязка, скрывающая новый шрам.

А потом этот мальчишка, несносный малолетний бесеныш, завалил меня под себя, пообещав свернуть шею, если шевельнусь, и сделал такой минет, что в поплывших мозгах завихрились жуткие сомнения: а точно ли только охоте его учил Черный Бог? Конечно же, продолжение «банкета» состоялось. Я как-то вдруг совсем забыл о том, что у меня трещала голова и горели огнем напряжения глаза. Как вообще можно думать о таких мелочах, когда с тебя стягивает джинсы ухмыляющийся Вайнберг? Когда опускает ладонь на каменный стояк и стонет в губы? Вот и я думаю, что никак… И только после двух ночи он, вымотавшись, уснул, уткнувшись носом мне в шею. Совсем юный Ловец. Чудный парнишка — очаровательный мешок костей и разврата.

Сейчас же Хромой рвано вздыхал, почти успокоившись, все еще жался ко мне поближе и тер покрасневший нос. Его пальцы дрожали.

— Мне снилось, как я убил их, — первым заговорил Билл. — Как прострелил головы Ловцам. Нормальным людям. Живым людям, Олень.

— Послушай, все хорошо, Билл…

— И знаешь, что страшно? — прервал меня Вайнберг и посмотрел в глаза своим серым, уничтоженным, заплаканным взглядом. — Не то, что я их завалил и даже не думал о будущем их семей, друзей и знакомых. Не то, что не вспоминал об этом неделю. Страшно то, что мне понравилось. Я не колебался, когда спустил курок и прихлопнул Воробья.

Я рвано выдыхаю, хотя честно обещал себе контролировать ситуацию и числиться образцом спокойствия и рассудительности. Нихуя из этого не вышло. Я снова проебался. Крепче прижимаю к себе Билла и говорю, что все наверняка будет в порядке. Говорю: так бывает, когда твоей жизни что-то угрожает. Ты отключаешься и действуешь по наитию, спускаешь курок легко, не колеблясь, ведь мотивация нешуточная: либо ты, либо тебя. По-другому не получается. Таков Закон Семнадцатого.

— Но, черт возьми, — тихо шепчет он, — кошмары кончатся рано или поздно. Дождь не может идти вечно.* Ради тебя я буду убивать до тех пор, пока меня самого не застрелят, ведь я тоже Ловец и смогу тебя защитить не меньше, чем ты сам — этому меня научил сам Черный Бог. Он умолял, чтобы я берег тебя.

В тот день мне, конечно, больше не посчастливилось уснуть. Билл провалялся почти до вечера, ни разу не пошевелившись во сне, а меня швыряло по убежищу и сжирало потоком мыслей, роящихся в черепе, словно облако взбесившихся ос. Я много курил, не находил себе места, не мог усидеть на заднице ровно и пяти минут. Я вспоминал о том, кто вообще из наших хоть раз убил человека. Настоящего и живого.

Список вышел скромным.

Только мой Билл, Бес и, возможно, Пацифист, если его в КОИНе допускали к подобным вещам, и он не просидел всю жизнь в следственном комитете, заполняя бумажки и разбирая мутные дела за чашечкой ароматного кофе. Выглядел Веласко, в общем-то, как закоренелый маньяк.

Бес ведь попал в Семнадцатый не просто так. И не только потому, что хотел для малышки Люции Эберт лучшей жизни. Об этом мало кто знал, может, только он сам, я и его близкий друг из жилых кварталов, о котором сам Черный Бог заикался крайне редко. Особенно в присутствии ребят.

Кристиан Эберт с ранней юности купался в людской крови барачных разборок и тягу к убийствам никогда не отрицал. Наоборот — почти гордился ей. Крис оказался на улице в двенадцать лет, когда отец, жестокий зверь и запойный алкаш Эберт старший, вытурил его из дома, потому что совмещать регулярный алкоголизм и воспитание ребенка непомерно дорого и энергозатратно, когда живешь в вонючих нищенских бараках. Его мать, такая же пропитая сука, как и папенька, особо о благополучии сына не чесалась и едва ли вспомнила его хоть раз с тех пор, как Эберт со скромными пожитками переступил порог дома, чтобы уйти и не вернуться.

Мальчишка был страшно упертым. Выживание будто бы струилось у него в крови огненным потоком аморальной тяги к существованию. Пусть даже и некрасивому.

Через год после ухода он первый раз переспал с двадцатилетним парнем за три помятых доллара и нашел это дело крайне занимательным, хотя партнер оказался на редкость грубым извращенцем. Зато на тройку можно было жить целую неделю. Деньги не пахнут. Эту фишку он тоже быстро просёк. В четырнадцать Бес ввязался в уличную шайку, грабившую подпольные лавки. Мелкую преступность и крупномасштабное блядство одаренный мальчик поразительно грамотно и беспалевно совмещал с отличной учебой и примерным поведением в школе. Когда Кристиану исполнилось шестнадцать, он имел на руках кровь полутора десятка ребят, перешедших дорогу уже его персональной группировке, которая кошмарила окрестности несколько лет, наёбывая полицию с феноменальной частотой и успешностью. Бес занимался сбытом наркотиков и торговал оружием, предоставлял персональные услуги, убивая заказанных ему человечков за бешеные бабки. Просидел некоторое время на героине. Кое-как выбрался. Собрался поступать в университет на искусствоведение. После расставания с парнем отправился в бар глушить горе, ужрался бренди до потери пульса, трахнул мальчиковую кису и через семь месяцев забрал Люцию Эберт, подтвердив отцовство и оформив все бумажки.

Он попал в Семнадцатый через три с половиной года, когда понял, что, будучи главой влиятельной преступной группировки, подвергает дочь опасности. На тот момент ему сравнялось всего двадцать четыре. Собрав все деньги, он увез малышку в Эстонию и пришел к Отцу, заявив, что такого бойца его конторе днем с огнем не сыскать, хоть тресни. Его впустили на тренировочный полигон с пистолетом и двадцатью семью пулями. Дали задание: зачистить территорию. Когда последняя пуля, тяжелый и смертоносный свинец, влетела точно в лоб манекена-мальчика в подтяжках и с кепочкой на голове, испытание закончилось. Ему задали весьма интригующий вопрос:

— Вы понимаете, что в перспективе убили не только ходячих мертвецов, но и вполне безобидную старушку, беременную женщину и ребенка?

— Разумеется, я это понимаю, — фыркнул Кристиан. — Но задание предполагало зачистку территории, а не вечер мировоззренческих дебатов. А если ваша безобидная старушка заражена и через три часа станет взбесившимся монстром, который вместо благодарности закусит моей трахеей? Я считаю, что с задачей справился.

Через неделю Бес вселился в полупустое убежище. Молодой, черноволосый, набравшийся прямо-таки сатанинской кондиции языкастый черт и прожженный гомик. Тогда еще серая лошадка в рядах ловецкой элиты. Лошадка, ставшая легендой после поимки Говоруна. Мало кто не слышал о Черном Боге Семнадцатого.

Он и по сей день контролировал несколько бараков, периодически покидая район Отца и нисколько не брезгуя тихими убийствами и крупными махинациями. Черный Бог очень опасен. Забудьте про то, как он щебетал с юной Люци по телефону, жуя слащавые сопли родительского обожания, и пытался за мной ухлестывать, обещая дарить пылающие над серыми высотками рассветы и звездные россыпи на бледной ладони. Мне казалось, что своими приступами альтруизма и доброты он, порой, вводит в заблуждение самого себя.