Район №17 (СИ), стр. 54

И в тот момент, когда он смог подняться с кровати, все еще подрагивая от спадающего болезненного жара, когда печально посмотрел на стоящую в углу винтовку и забитый ловецкими штучками рюкзак, понял: Люции придется веселиться с родным отцом в лучшем случае по скайпу. Рич, разделяя горькое отчаяние хозяина, заскулил и спрятал мокроносую морду когтистыми лапами. Такая вот картина. Черный квадрат Казимира Малевича. Хоть бери и вешайся.

Никто и предположить не мог, что Бес все-таки улетит из Семнадцатого. И не просто улетит, а со связанными, накачанными транквилизаторами Буйными, закованными в цепи.

Глубокой ночью Бес подлетел в своей постели от взвывшей сигнализации и оглушительного лая взбесившегося добермана. Хотя голова у него трещала, как с жестокого похмелья, да и колени ощутимо дрожали, наш растрепанный антихрист, ненакрашенный и сонный, выполз из убежища с Береттой в руке, отключив закладывающую уши сирену и утихомирив пса. И когда он навел оружие на того, кого принесло в поздний час, его губы задрожали. Не пришедшего по его грешную душу Дьявола он увидел, не легион чертей, не призрака. Не Якудзу, Малыша, Каспера или Птичку. Не меня с Биллом. Перед распахнутой бронированной дверью стоял двухметровый титан по имени Нортон Веласко, бросивший к ногам Беса двух связанных Буйных женщин — тридцатилетних глухо рычащих девианток с пеной изо рта и приглушенной транквилизаторами яростью в блестящих покойничьих глазках.

Он не сказал ни слова. Странно посмотрел на Черного Бога, кивнул головой и развернулся.

— Пациф… Нортон! — окликнул его Бес.

— Да?

Эберт плохо выдерживал его взгляд. Я вообще не знаю того, кто мог чувствовать себя комфортно рядом с этим чудовищем. Точнее, тогда еще не знал.

— Н-нет… ничего… Прости. Я просто… Просто я слишком устал, — выдохнул Кристиан и разрядил пистолет, прошагав по снегу и настигнув так и не обернувшегося Веласко. — Понятия не имею, как ты узнал, но спасибо за помощь. У меня нет никого, кроме Люции. Я ведь ее больше жизни люблю.

Пацифист вздохнул и все-таки повернулся лицом к Бесу. В тот момент в его глазах не было и капли злобы. Самый обыкновенный двухметровый убийца, ничего сверхъестественного. Так и должно быть в Семнадцатом, ведь правда же?

— Что-то еще? — прозвучал его низкий равнодушный голос.

— Может, как-нибудь побродим по Семнадцатому вместе? Не по заданию, а так, просто.

Нортон думал от силы секунд десять.

— Старый университет. В семь утра через неделю. Если обещаешь не чудить и не переть на рожон.

— Беспокоишься, Веласко? — ухмыльнулся беззлобно Бес. — Думаешь, меня просто так зовут Черным Богом? За красивые глаза и неистощимую харизму?

— Сдался ты мне, — хмыкнул в ответ Пацифист. — Ты же двинутый. Хоть и Бог. Я должен предупредить: за мной и правда охотятся. Я о том, что было на западе. Когда… когда вы пришли. И когда ты помог.

— Это я уже понял.

— Тогда держи ухо востро. Если я снова не смогу спасти, я… — он замер всем корпусом. Прикрыл глаза. Переварил все то, что сказал, и только потом продолжил: также урывочно и медленно, как обычно. Только кулаки сжал. До того, что пальцы побелели — это было видно даже в искусственном свете эбертовой базы. — Забудь, Бес. Знаешь, ты слишком хорош для всего этого дерьма. Adios.*

А Черный Бог улыбался в спину Веласко и чувствовал, как его обсидиановое сердце дало трещину. Трещину, которой он, конечно же, не хотел. Эберт даже не стал спрашивать, что это было: ловецкий долг или личная инициатива.

Он знал, что Пацифист не знает ни одного закона в Семнадцатом.

Наверное, вы помните также, что когда мы с Биллом катались по кровати, разливали хеннесси и стонали в унисон, наблюдая за тем, как от ощущения близости перед глазами взрываются с оглушительным грохотом снаряды, мой телефон настойчиво вибрировал смсками. Я тогда был страшно занят, а утром и вовсе забыл о необходимости снять блокировку и посмотреть уже наконец, кто так отчаянно хотел до меня докопаться среди ночи.

Я был почти уверен, что это Малыш снова затевает попойку и уже рассылает завлекалово в виде фотографий пополнившегося бара. Чуть меньше я рассчитывал на то, что в чате флудит Якудза, имевшая привычку писать гневные простынки в адрес каждой случившейся хренотени. На крайний случай Бес мог переслать архиважные новости от Отца.

Но я прочитал ни первое, ни второе и не третье, когда вышел из душа и залез в кровать с Биллом под боком после нескольких часов путешествия по бесконечным улицам Семнадцатого. За окнами все еще шел снег, крупными хлопьями падая в холодной тишине сгущающихся сумерек.

Каспер, отработавший в Семнадцатом уже больше пятнадцати лет, потерял единственное, за что боролся все эти годы. Его мать скончалась в четыре утра.

Стивен Уинзер заявил об уходе в отставку.

Отставка в районе, согласно Правилу №25, обозначает самоубийство на задании.

Комментарий к Глава 29

* «Три маленькие птички на моем пороге поют сладкие песни» - цитата из песни Боба Марли “Three Little Birds”. Если вы смотрели чудесный фильм “Я легенда”, то главного героя часто сопровождала эта композиция.

* эдельвейсовский офицер в заснеженных горах - сравнение идет с горнострелковой дивизией SS, символом которой был цветок эдельвейса.

* Oh, ja, natürlich - о да, конечно! (о йа, натюрлих)

* Adios - прощай.

========== Глава 30 ==========

Achtung! (в последнее время что-то многовато ахтунгов…) В главе в назывном порядке упоминается педофилия и окрашенная светлыми тонами черная преступность. Я предупредил. Danke!

Правило №52: Либо ты, либо тебя. Кто не сожрал, того сожрали.

Правило №73: Каждый Ловец заслуживает доверия.

— Ммм, черт возьми, да что такое… — нечленораздельно бормочу сквозь предрассветную вязкую полудрему, еще не понимая, почему вообще начал просыпаться, а, главное, отчего в убежище не стоит, торжествуя, мертвая тишина, какую можно «услышать» лишь в особенные моменты: около пяти утра под аккомпанемент падающих во мгле района редких снежинок. В пространственно-временной дыре между «темно» и «светло», между полностью ушедшим «вчера» и окончательно наступившим «сегодня».

Я пытаюсь прийти в себя и продрать саднящие глаза после трех часов глубокого, почти покойничьего сна. И тут до меня вдруг доходит. Внезапно, как сход лавины в заснеженных горах, где каждый звук, даже, казалось бы, невинно-осторожный, способен вызвать жуткую катастрофу, которая унесет впоследствии не один десяток людских жизней. Доходит, что глушь морга рвет не кто иной, как Вайнберг.

— Билл?

А парня колотит, как при эпилептическом припадке. Только без пены изо рта и закатившихся глаз. Его трясет, будто при ломке, он стонет сквозь сжатые зубы, комкает напряженными добела пальцами одеяло и отчаянно мечется по подушке, словно выброшенная на знойный песчаный берег рыбина, протестующе бьющая серебристым чешуйчатым хвостом. И вот тогда мне становится по-настоящему страшно. Страшно и донельзя жутко.

— Билл!

Он не реагирует, когда я поднимаюсь в постели и встряхиваю его. Не отзывается, когда почти кричу ему в лицо, хоть как-то пытаясь достучаться. Хромой только часто-часто дышит, как после марафона, мотает головой и судорожно всхлипывает, а капли слез, собравшиеся в уголках глаз, начинают скатываться по щекам и оставлять влажные темные следы на подушке.

И в реальность он возвращается только тогда, когда получает крепкую, огнем горящую на его лице и моей ладони пощечину, от которой искры сыплются из глаз и на языке расплывается кровь. Билл шумно хватает губами воздух, смотрит по сторонам, вдруг понимает, что наконец проснулся и вжимается мокрым лицом мне в грудь, больно стискивая руки. Вайнберг держится так крепко, будто бы боится исчезнуть, если отпустит. Будто шарахается от одной мысли о том, что снова может провалиться в сон. В убежище воцаряется та самая звенящая тишина, разбавляемая лишь его учащенным сбивчивым дыханием.

А ведь еще пару часов назад я и подумать не мог, что он снова словит ловецкий приход. Приход, ударивший его по лохматой голове запоздалым осознанием: он застрелил абсолютно здорового, зараженного разве что ОРВИ человека. Все ведь так хорошо начиналось…