Район №17 (СИ), стр. 53

— Да чтоб я сдох, держи карман шире! — фыркнул я демонстративно, хотя, включив мозги и поразмыслив, понял, что так бы и поступил. — Так чего он здесь забыл?

Как оказалось, это не он забыл, а я.

Вы же наверняка помните моего лимонного коня? Тот захламленный банками из-под колы, разобранным оружием и пустыми сигаретными пачками прокуренный внедорожник, принявший на капот многие десятки живых мертвецов и влетевший в дерево на бешеной скорости более чем полгода назад. Выходит, Бес приехал не для того, чтобы стебать Билла своими подъёбками и хлестать хозяйский кофе, вещая в перерывах о том, как он распял на кресте своей жестокости очередного Калеку — типичного представителя районной категории F-01-DS. И хотя Кристиан все равно в красках расписал моему протеже о том, как копался во внутренностях очередного «эфки-ноль-один», отчаянно пытаясь найти аномалию, теперь у убежища, защищенного железобетонными стенами и колючей проволокой под напряжением, стоял все тот же лимонный конь. Правда, отремонтированный и заново покрашенный, яркий настолько, что глаза слепило даже в приглушенном свете пасмурного дня, сыплющего на землю белыми хлопьями. Он светился на фоне снега, как кислотное солнце в ядерную зиму. Мой безупречный, сияющий сочными боками красавец. Больше не придется кататься с Бесом и клянчить на вылазки машину у ребят.

В этот момент я даже забыл, что в пальцах тлеет сигарета.

— Поехали посмотрим, чего стоит мой монстр после ремонта, — отставляю чашку кофе и вбиваю окурок в дно пепельницы. — Интересно, дури в нем не поубавилось?

Хромой моментально меняется в лице и прикрывает глаза, потирая висок. «Вой смешался с ревом внедорожника, матом Билла и истошным скрипом шин, оставляющих на асфальте черные полосы, когда я резко дал по тормозам. Лимонный монстр, мчащийся на бешеной скорости, конечно же, не остановился моментально. Прочертив черным по серому, он вылетел на тротуар и вписался в дерево с жутким грохотом».

«Три маленькие птички на моем пороге поют сладкие песни»…*

— Три маленькие птички… — чуть слышно тянет под нос Билл, пальцами растирая по поверхности стола осыпавшийся пепел и покачивая головой. В его глазах плывет наркотическая муть — глубокая и грязная, как загрязненный тоннами отходов некогда кристально чистый Рейн, — не беспокойтесь ни о чем, ведь каждая мелочь… в порядке. В порядке? Будет в порядке… На моем пороге песни…

— Билл?

— Да?

Он смотрит на меня. Смотрит настолько трезвыми и адекватными глазами, что их нежная голубизна кажется прозрачной, как тончайшая кромка первого льда в неглубокой лужице у Шварцвальда. И от этого у меня по загривку бежит холод заваленного трупами морга. Холод стенок цинкового гроба.

— Ты в норме?

Билл только пожимает плечами, будто отвечая нечто вроде «А что со мной вообще может статься? Глупые какие-то вопросы задаешь, Олень». Он абсолютно спокойно потягивается, щелкая позвонками, выбивает из пачки новую сигарету, закуривает, убирает со стола пустую кружку из-под кофе, споласкивает ее в горячей воде и, наконец, поворачивается ко мне:

— Так что ты хотел?

Мы едем по Семнадцатому, почти не разговаривая. В динамиках подвывает AC/DC, снег вылетает белой колючей пылью из-под зимней резины, оставляющей отчетливый след на битом асфальте района под парадной шубой последних дней ноября. Я еду медленно, петляю по знакомым улицам, лавируя лимонной рыбиной в серебристом плену — эдельвейсовский офицер в заснеженных горах.* Билл таращится в окна и равнодушно наблюдает за тем, как мимо нас то и дело мелькают одинокие Калеки и Тихони, не успевшие найти убежище от морозного дня в забитых подвалах, канализационных трубах и старых теплотрассах. Тихоня, сморщенный старик, фиолетово-черный, как мавр, стоит у дороги и провожает нас мертвым взглядом белесых глаз, горящих на гнилом лице, как светодиодные лампочки. Рассатаневший Буйный волок за ногу истекающего черной кровью Калеку, и за уже окончательно мертвым телом тянулся мрачный, исходящий паром след, растапливающий снег: шлейф естественного отбора и воплощение закона «Кто не сожрал — того сожрали».

Билл вздохнул.

Я прибавил скорости и рванул дальше, уносясь подальше от постапокалиптических будней живых мертвецов и не переставая думать о том, как парень снова словил приход. Еще ночью он был квинтэссенцией нормальности и человечности. Не было ни грамма сверхъестественного в том, что он, подгашенный хеннесси, ловил полопавшимися губами воздух, глухо стонал в подушку и просил больше, больше и еще раз больше. Не было ни грамма сверхъестественного и в том, что утром его мучила боль, перемешанная в коктейль Молотова с ребячьей радостью. С точно такой же радостью, что и у меня.

Мне уже доводилось видеть такое. Ловецкие трипы. Районные приходы. Я помню, как трясло в припадках Беса, когда однажды он нашел в Семнадцатом тело мертвой девочки, и его переклинившие мозги, явно заскучав в обители здравомыслия и холодного расчета, вдруг заорали Крису в уши: «Это тело Люции, чертов выблядок! Это твоя сучья мертвая дочь!!!»

Тогда он рухнул на колени и взвыл, как подбитый пес. Бес не рыдал, не проклинал жизнь и район, только протяжно тянул панихиду над телом, и по его белоснежным щекам лились грязные дорожки слез: соленая горечь с поплывшей косметикой. До него невозможно было достучаться. Зови, кричи — все без толку. Он не услышал бы и взрыва гранаты у себя под носом. Только после звонкой пощечины, разбитой изнутри щеки и крови, наполнившей рот, он распахнул свои ядовито-зеленые глаза, а во взгляде вновь загорелся абсентовый рассудок и искреннее непонимание того, почему он стоит на коленях: с металлической горечью во рту и мокрым от слез лицом.

Я смотрел на притихшего Билла и понимал: для него уже нет дороги назад, и таким, как прежде, восемнадцатилетним мальчишкой, оплакивающим смерть родных, он никогда и ни за что не сможет стать. Он Ловец, и это ремесло клеймом отпечатано. Не на коже. В мозгах.

Мы едем дальше, и Птичка, раскрасневшаяся на морозе, все такая же миниатюрная и лохматая, машет нам ручкой в пушистой варежке, сидя на капоте своей машины с термосом на острых коленках. Видимо, вышла на разведку. Я киваю головой в ответ, Билл улыбается, колеса шуршат по снегу, жизнь как-то течет, а дорога не кончается и по меньшей мере замыкается в огромное кольцо, прежде изогнувшись и изломавшись на тысяче тысяч поворотов. А иногда на дороге встречаются незнакомые извилины. Такие перекрестки, которых ты никогда в жизни не замечал, хотя катался по Семнадцатому больше шести лет и, вроде как, слыл лучшим из тех, кто вообще когда-либо топтал этот блядский район.

Так уж вышло, что примерно через неделю мы с Биллом узнали о неожиданных поворотах судьбы Кристиана Эберта. Того самого Черного Бога, что собачился с Пацифистом с первого же дня, как тот ступил на землю Семнадцатого в своих армейских шмотках и с пугающим спокойствием в черных испанских глазах.

После той перепалки на западных окраинах Семнадцатого Кристиан заболел. Даже будучи Богом, так глупо и по-человечески заболел, протаскавшись на морозе в поисках улик. Он прекрасно понимал, что бросать трупы на открытом пространстве слишком опасно. Оттащив нас сначала к Богомолу, а потом и по домам, Бес рванул обратно и принялся шмонать вещи покойников: заваленного им Араба и склеивших ласты от билловых пуль меж глаз Сибиряка с Воробьем. Мелкие сошки, как скажет он потом ребятам, когда все мы поймем очень важную вещь: район стал апогеем мести, борьбы за мешок денег и одну очень ценную голову сомнительно живого существа.

Бес не узнал ничего существенного. Лишь то, что осознавали мы все: желторотая шпана шла против Пацифиста на коротком поводке кого-то очень сильного, и этим кем-то был, конечно же, КОИН.

Так вот, о чем я? Oh, ja, natürlich.* Кристиан заболел, хотя должен был выполнить контракт Отца и, прыгнув в вертолет Апостола, смыться в жилые кварталы, чтобы отметить одиннадцатый день рождения подрастающей дочурки. Но Бес лежал пластом и почти не мог говорить, а время истекало, и контракт стоял на месте. Плевое дело: две Буйные женские особи от 25 до 30 лет с ярко выраженным девиантным поведением. Для Эберта такое задание — детский пустячок, но даже ему не справиться, когда ноги не держат, а до конца сроков осталось меньше сорока восьми часов.