Район №17 (СИ), стр. 52

Я медленно выскальзываю из него и выбрасываю латексный узелок в лужу коньяка, топя несостоявшихся Альманов Младших в алкогольном озере цвета горящего солнцем янтаря. Моя рука, его живот влажно блестят мутными, густыми каплями спермы. Подушка прощается с наволочкой, летит примерно в том же направлении, что и использованный презерватив, шлепается на пол с мокрым звуком. Значит, не долетела до края комнаты. Ну и хер бы с ней.

Щеки Билла горят, как медленно гаснущий напалм, успевший пережечь бесчисленные сотни вьетнамских солдат. Я видел много красивых губ — лоснящихся блеском, шелковистых, нежных, как розовые лепестки, но его пересохшие, до крови потрескавшиеся приоткрытые губы целовать до дрожи в коленях приятнее и дороже. Он — настоящий. Доверившийся и отдавшийся. Ein und Alles.*

— Билл?

— Мм? — он поворачивается всем телом и перекидывает через меня руку. В его глазах, нежно-голубых глазах с серыми прожилками, сквозит усталость и тихое счастье, в котором лично он боится признаться самому себе.

А за окном линия горизонта вспыхнула рыжим рассветом.

Без понятия, что ему успел наговорить Бес. Зная его, можно не сомневаться: Вайнберг знает и о Якудзе, и о моих похождениях в жилых кварталах в редкие периоды долгожданного отпуска или внештатной поездки. Я будто слышу, как в его голове мечутся мысли о том, что все это ничего не значит, что на самом деле мы сделали друг другу приятно и более чем круто провели время, но не нужно себя обманывать и строить планы на будущее — все-таки не тринадцать лет, чтобы в розовые сопли и сердечки на полях тетрадки верить. И, что важнее, в таком аду совсем нет места для каких-то там никому не нужных чувств. Единственное, что должно тебя интересовать в районе: деньги и собственная шкура.

— Мне страшно такое говорить, — вздыхаю, обнимая его и прижимая к себе. — Неудачно все это заканчивалось. Что в семнадцать лет, что в двадцать пять — один черт. Может быть, я вообще такого не заслуживаю. В смысле, тебя. И с тобой.

Билл молча смотрит мне в глаза и слушает. Слушает, не перебивая, но его взгляд таит тревогу. Он не знает, куда я клоню. И боится худшего. Боится, что я уйду. Если бы я смог, то стал бы сразу самым сильным человеком на свете. Никогда не стремился к таким глупостям.

— Когда мы попали в перестрелку, и ты пошел наверх, Бес задал мне вопрос. Всего один вопрос.

— Я все слышал.

Холодею, судорожно сглатываю. Нахожу в себе силы.

— Так вот, я знаю ответ, Билл. Ich liebe dich und will immer bei dir sein.*

Парень, явно смекнув смысл сказанного, мягко улыбнулся и тихо рассмеялся:

— Если что, я еще не говорю по-немецки, Альтман.

— Мне не хотелось поганить эти слова своим акцентом, — признаюсь и повторяю так, чтобы он понял каждую сказанную букву. — Я люблю тебя и хочу быть рядом. Всегда. Только с тобой. Что ты скажешь на это, Билл?

И Билл, прижимаясь всем телом ко мне, мягко целует в губы:

— Примерно то же самое, Олень. Слово в слово.

Комментарий к Глава 28

Минутка немецкого просвещения от несостоявшегося дойчера (меня) с транскрипцией:

* Ich bin verrückt nach dir - я схожу по тебе с ума/ я без ума от тебя (Ихь бин феррюкт нах дир)

* Ein und Alles - мое все (Айн унд аллес)

* Ich liebe dich und will immer bei dir sein - я люблю тебя и всегда хочу быть с тобой (Ихь либе дихь унд вилль иммер бай дир зайн)

И, да, очень важно. Я приводил сравнение с напалмом, сжигающим вьетнамцев, НО данным литературным приемом я НЕ выражаю свою ненависть к вьетнамцам и гордость за американский садизм - кровавую баню 60-х - 70-х гг. (Датирую так, исходя из критерия вмешательства США)

Помимо занудства хочу сказать большое спасибо всем тем, кто меня читает, оставляет отзывы, тыкает пальчиком на “жду продолжение” и просто тратит время на то, чтобы зайти на мой профиль. Такая поддержка придает мне больших сил и позволяет с по-настоящему искренним желанием писать Семнадцатый Район!

========== Глава 29 ==========

Правило №25: Отставка в районе отличается от ухода с должности в жилых кварталах. После подачи в отставку Ловец выходит на последнее задание и не имеет права вернуться на ранее занимаемое место.

ЗР (Заметки Рудольфа): Я не знаю ни одного Ловца, который после визита в район сохранил бы чистоту рассудка.

Утро после той ночи, пропахшей влажной от пота кожей, янтарным хеннесси и приторно-сладкой усталостью, наступило для меня только в полдень, когда комната утопала в белом, почти больничном свете. В голове низко шумело — точно контузило. Перед глазами настойчиво плыло, и я почти на ощупь стащил с тумбочки очки. В убежище, в холодном замке из бетона и продвинутой техники, стояла оглушительная тишина, и только запах крепкого, дымящегося бодростью и глубоким вкусом вареного кофе, доносившийся с кухни, подсказывал, что я действительно жив, а Билл мне не приснился.

За окнами, бесшумно кружась в недвижном морозном воздухе, падал крупными сияющими хлопьями снег, погружая Семнадцатый в белый плен подвенечной зимы. И холод, искрящийся серебром, ощущался даже под одеялом — каждым миллиметром кожи.

Я вдруг почувствовал себя тринадцатилетней пубертатной соплячкой с вакуумом в патлатой башке, когда, осознав всю реальность происходящего, вжался лицом в подушку рядом и ощутил запах шампуня и билловой кожи. Улыбался, как полоумный, как по уши влюбленный слащавый гомик, настоящий олень (лосяра!), да только поделать с этим ничего не мог и решительно не хотел. Это действительно случилось. Можно хоть сейчас брать телефон, делать фотки смятой постели, каждой складкой кричащей о том, что было, и слать Бесу. Он ведь сам просил. В тот самый день, когда я очухался побитым калекой после аварии: без половины зубов, с сотрясением, сломанными ребрами и повернутым набок носом — покусанный и едва живой. «Я рад, что ты не сдох, немецкая морда. И рад, что урвал себе мальчишку. Скажи, когда сделаете это».

Тот самый парень, «урванный мальчишка», видимо, проснулся гораздо раньше меня, раз комната сияла привычной чистотой дотошной домохозяйки со снайперкой наперевес, парой сотен пуль в запасе и сюрпризом между ног (хорошим таким сюрпризом). Вылизанный пол, исчезнувшая бутылка из-под хеннесси. Наверняка уже выстиранные полотенца, мои почти утерянные трусы и подушка, приземлившаяся ночью (утром?) в роскошное озеро порока — алкоголя и использованных презервативов. Только смятая постель, испачканная высохшими пятнами лубриканта и коньяка, сохранившая запахи и призрачные отголоски произошедшего, напоминала о ночной вакханалии. Я прикоснулся к давно остывшему месту, где спал Билл. Прикоснулся и понял, что если у человека и есть душа, то именно она сейчас и щемит от щенячьей радости и детского восторга.

Вышел я к нему уже относительно оклемавшимся: умытым, выбритым, в падающих серых джинсах, открывающих резинку кельвинкляйновских трусов, и во фланелевой рубашке на голый торс с алой россыпью щедрых засосов. Он сидел у окна и, неторопливо отпивая кофе, курил, заполняя комнату маревом сигаретного дыма. Увидев меня, улыбнулся и подорвался лить в чашку колумбийский жар цвета бесовых волос.

— Как ты? — спрашиваю, посматривая на мальчишку в растянутой майке-алкоголичке. Красивый. И растрепанный хвостик ему к лицу. И пятно на вылинявших спортивках. Даже потрескавшиеся губы и багровые пятна на шее. Чудесатое чудо.

— Жаловаться не стану, — усмехается он, хотя держу пари: поясница у него ноет и задница о себе забывать не дает. Тут же добавляет, разжигая пламя интереса в моих красно-синих зенках — синих от природы, красных от полопавшихся капилляров: — хотя утренний гость успел меня от души окатить подъёбами.

— Какой гость?

Билл усмехается, поправляет волосы, отпивает кофе. Я, конечно же, понимаю, что третьего не дано: либо Каспер, либо Эберт. Но все-таки спрашиваю. И, признаюсь, надеюсь на недавний визит первого.

— Бес, конечно, — проливает свет на тайну Билл, а я страдальчески вздыхаю, закуривая. — Кому еще к тебе бегать по утрам? Даже на кофе напросился. Неужели не слышал ничего? А мне казалось, что ты просто не хотел спускаться и прикидывался шлангом.