Район №17 (СИ), стр. 51

Я хотел, чтобы после меня он уже никого не пожелал. Никогда. Ни за что.

Хотел, чтобы он выгибался змеем и выл раненой белугой от наслаждения, зажмуривал до боли глаза и кусал губы, чтобы выкрикивал мое имя и рвал мне ногтями спину в кровавые, растерзанные до самых костей полосы. Бес мог думать что угодно о наших странных, нарисовавшихся почти из ниоткуда отношениях. Я сам мог бесконечно много ломать голову над тем, что нас связывает. Но если мне приходилось сомневаться в том, любовь это ли нет, то почему меня лихорадочно трясло сейчас, рядом с ним? Почему мне безумно страшно сделать ему больно, страшно не успеть вовремя закрыть его собственным телом от пули? Вложите мне в руку парабеллум и скажите: вышиби себе мозги за жизнь мальчишки.

Мне и в голову не придет засомневаться. Спущу курок, а дальше разбирайтесь сами, любовь это или нет.

В желудке хеннесси горит янтарным огнем, а кончики пальцев медленно немеют. Льется по напряженным мышцам, высоковольтным проводам, слабость от выпитого; мысли в черепной коробке, гудевшие роем взбешенных шершней, притихли до монотонного гула. Однако чувства, ощущения, вкусы обостряются, как никогда раньше. Потому что ОН рядом. Сидит на моих коленях, расставив ноги, обнимает за плечи и смотрит на меня подернутым алкогольной мутью черно-синим взглядом некогда нежно-голубых, почти детских ангельских глаз.

Я подхватываю его и укладываю под себя — раздетого, теплого, пахнущего чистотой и дорогим коньяком. Ложусь сверху и прикасаюсь губами к влажному лбу, вискам, горящим щекам, подбородку. Мои ладони шарят по его телу, и я отчетливо ощущаю, как болезненно напрягается каждая его мышца от прикосновений — будто из дерева высечена. Текстурный мореный дуб под тонкой кожей. Легкий невроз подтверждает бешеный темп биения сердца, которое готово выскочить от адовой смеси эмоций и ощущений: желания, страха, эйфории и опьянения.

Мы путаемся пальцами в волосах, целуемся до жгучей боли в легких, до распухших губ в крохотных кровавых лопинах, до боли в висках. Он тихо всхлипывает, когда на его шее наливается изящным цветком чернильный засос. Первый, второй, пятый. Какой-то там по счету. На груди, животе. Неважно. Он стонет в голос, вжимаясь лицом мне в шею, когда я трусь своим членом о его — в интимном полумраке и с алкогольным градусом в поплывших мозгах. Наконец, Билл извивается подо мной змеем и змеем же шипит, не прося, а требуя взять его.

Рано, Хромой.

Еще слишком рано.

Ладонь блуждает то по вайнберговым бедрам, то по поджарому животу. Носом я чувствую жесткие светлые волоски, когда заглатываю покруче заправской шлюхи, горлом ощущая каменный член. За его вкус, за запах, за саму блажь почувствовать его в себе не жалко ровным счетом ничего. Когда язык скользит по стволу, выточенному розовому мрамору в голубых прожилках пульсирующих вен, пальцы Хромого сжимают пряди волос до отрезвляющей боли, хотя его срывающийся голос все еще звучит почти как будто издалека. Когда он сам толкается мне в рот, громко и рвано дыша, нашептывая мое имя, в моих мозгах настойчиво вихрится опиумная дурь.

Он весь — мой. С головы до ног. До последней капли спермы, изливающейся в рот даже быстрее, чем обычно. Мне и самому почти больно от эрекции — будто вся кровь перекочевала вниз и готова разорвать изнутри, заливая веселой пестротой сочных брызг и постель, и потолок, и светлые стены, а заодно и Билла. Вайнберг, кажется, прекрасно это понимает, притягивая меня к себе и глубоко целуя, мешая в единый коктейль и слюну, и вкус вспотевшей кожи в ней, и хеннесси со спермой, и сырые нотки растерзанных в сочащуюся кровь губ. Билл недвусмысленно косится на флакон с лубрикантом и блестящую упаковку с латексом. В следующую секунду он оказывается лежащим подо мной — с чуть раздвинутыми ногами и подушкой под животом. Глажу его спину, целую каждый дюйм кожи — шею, плечи, резко очерченные лопатки, отчетливую линию позвоночника, ямочки на пояснице. Каждый поцелуй расцветает холодным мокрым пятном на теле. Каждый поцелуй заставляет его рвано хватать губами воздух. Кожа покрывается мурашками. И у него, и у меня.

Скольжу взглядом по его напряженному телу, не сдерживаю крупную немецкую ругань: от поясницы вниз спускаются белые рубцы. Рассеченная кожа и втертая в раны зернистая соль… Касаюсь пальцами бугристого шрама. Билл дергается и шепчет, не поворачиваясь:

— Не надо, Рудольф. Это почти физически больно.

Выдыхаю и обнимаю его, наваливаясь сверху, целую в затылок, и он тяжело вздыхает, ненадолго падая в пропасть уже замутненных временем воспоминаний. Флакон с лубрикантом открывается с щелчком, и на пальцы льется прохладная субстанция.

А меня потряхивает от напряжения, волнения и желания войти одним рывком: без прелюдий и до конца.

— Руди, я… — хрипло произносит парень, оборачиваясь, но не встречаясь взглядом, — я все уже сделал, давай…

Я более чем уверен, что выражение моего лица изменилось за доли секунды. Я прямо-таки чувствую, как по затылку бьет эта фраза, низко прозвучавшая мгновением ранее, как перед глазами чернеет, и только его донельзя распаленный взгляд горит синим огнем в этом мраке: «Я все уже сделал».

— Так ты не оружие ночами полируешь, а форумы серфишь?..

— Блядь, Олень! — вскидывается Билл. — Тебе поговорить вдруг приспичило?

Рву упаковку и раскатываю латекс по члену, щедро заливая все это лубрикантом. Хромой, кажется, серьезность намерений наконец осознал. Он машинально сжимает в руке несчастное покрывало и закрывает глаза, будто готовясь к самому худшему. И парень не так уж чтобы и далек от истины.

Когда я вхожу наполовину, тяжело, постепенно, он стонет от боли и часто-часто дышит. Даже несмотря на все его приготовления и мою адекватность, он все еще слишком узкий, тесный настолько, что от острых, новых ощущений перед глазами бежит рябь: будто экран телевизора, потерявший сигнал антенны, пестрит черно-белыми помехами.

Я замираю, терпеливо жду, хотя это в тысячи раз сложнее, чем валяться по пять часов в засаде животом на холодном бетоне очередной многоэтажки, как тогда, в апреле, что впустил в мою районную жизнь восемнадцатилетнего мальчишку со скрытым потенциалом потрясающего снайпера.

В тот момент, когда он, не выдержав и громко вскрикнув, сам насадился почти до конца, перечеркнув всем мои благородные порывы сделать все постепенно и аккуратно, я вдруг отчетливо понял смысл метафоры «искры из глаз». Потому что именно это я и почувствовал, когда узкие стенки сжали член, и я предательски кончил, не успев начать. Тут же меняю презерватив, снова лью смазку, ругаю себя за то, что проскорострельничал, как блядский кролик с годовым недоёбом, по новой вхожу, совсем не по-кроличьи рыча. Билл, кое-как справившись со шквалом ощущений, начал двигаться прежде, чем я вернул свои мозги в реальность. Кто вообще тут кого трахать собирался?..

Мы перевалились на бок: грудь к спине, бедра к бедрам. Мое лицо — в его растрепанных влажных волосах, одна рука на напряженном билловом животе, вторая — на его члене: двигается, пытаясь попадать в ускоряющийся темп. Парень огнем горит, блестит от выступивших капель, подрагивает телом, стонет сквозь зубы и повторяет раз за разом: «Рудольф», «Олень», «ЧертВозмиАльтманДа». Я бесконечно стрекочу немецкие бредни, отключившись от реальности и сосредоточившись на нем одном — горячем и липком, близком, как никогда раньше. «Ich bin verrückt nach dir…»*

Он на пределе, и я тоже. Покрывало превратилось черт знает во что, постель безбожно уделана каплями смазки, полотенце валяется на полу рядом с лужей хеннесси, а мои трусы свисают с подоконника, играя с законами гравитации в русскую рулетку. Телефон несколько раз вибрировал сообщениями, но я не посмотрел бы в его сторону, даже если бы он взорвался от смсок и пропущенных звонков.

— Олень, я… я уже сейчас…

— Тоже! — успеваю прорычать в шею и содрогнуться всем телом вместе с ним.

Меня глушит многотонной океанической волной в разгар самого страшного, самого жестокого и неуправляемого шторма. Глушит, складывает пополам, тщательно пережевывает, перетирая зубами воды и соли в чистое месиво, и выплевывает на пепельный ночной берег, омывая ступни ласковым прибоем. В голове гудит выпитый хеннесси, снёсший башню оргазм и ощущение того, что Билл рядом — рвано дышащий и все еще сжимающий край скомканного покрывала.