Район №17 (СИ), стр. 46

Еще пару часов назад я обнимал его свободной рукой и поправлял сползшее одеяло, обнажающее веснушчатую спину с алым пятнышком точно между лопаток — крыльев неоперившегося птенца, хотя мне хотелось не просто накрыть его, а отгородить от Семнадцатого, надежно спрятать от Беса, Пацифиста, Отца и тысячи тысяч Буйных, Калек и Ползунов. Уже тогда я знал: рано или поздно случится что-то страшное, он пострадает и будет страдать долго, вина останется лежать на мне, а порочный круг уже не разорвать, и всему дерьму, о котором я не успел еще поведать, только предстоит произойти. Билл не должен был лежать на моей груди и видеть десятый сон после сигарет, алкоголя и ленивых предрассветных ласк, но все-таки он здесь, в моем монолитном убежище из холодного бетона и звонкого железа, продвинутой техники и традиционной сети колючей проволоки под напряжением. Отмывшийся от крови, сложивший оружие, отполировавший изгаженный нож и раздевшийся передо мной догола с уверенным взглядом, жгучим, как халапеньо, — порочный ангел, переживший ад на земле и вдруг решивший в нем остаться: а ну как понравится.

Он быстро вошел во вкус и не ломался, как обычно ломались похожие на него принципиальные ребята и девчата. Билл не видел ничего сверхъестественного в том, чтобы выйти из душа в одном полотенце на блестящих от влаги плечах, прошлепать в спальню и упасть сверху, целуя до эффектов псилоцибинового трипа и шаря горячими шершавыми ладонями по моему телу. Ему было плевать, абсолютно и совершенно плевать на то, как он поступает и нормально ли это в принципе. Ему нравилось целоваться и путаться сломанными некогда пальцами в волосах, лениво перекатываться в постели, смотреть мне в глаза и искать в них что-то такое, о чем лично я явно не догадывался, да и не хотел.

Мы не трахались по-настоящему, так, как я любил, когда коротал время в жилых районах с круглым счетом на банковской карте и увесистым кошельком. Мне не претило спать с напрочь незнакомыми мужчинами и женщинами, кататься по кровати от заката до рассвета, чтобы наутро уйти, не сказав ни слова, а лишь бросив тугую пачку денег на постель. Было все равно. Но с ним — иначе. Я будто боялся сломать в нем что-то еще и лишь сильнее утащить в мою жизнь, идущую по швам от бесконечной мерзости в лице беспорядочного секса, наркотиков, убийств и алкоголя. Он действительно стал для меня чем-то вроде религии, а порочить святыню — грех и кощунство.

Поэтому все складывалось иначе. Он действительно любил искушенные медленные ласки, его хватало ненадолго, но по многу раз. В конце, когда мы оба валились от усталости, я отсасывал ему, глотал сперму, чистую эссенцию его жизни, и позволял довести до оргазма уже себя. Быстро. Как фугасный взрыв или бросок смертоносной кобры. Так было и сегодня. Я страдальчески вздохнул, надел очки и, отыскав старые джинсы с бледными пятнами так и не отстиравшейся крови ходячих, поплелся вниз, в одно из немногочисленных мест, где можно найти Хромого Стрелка Билла.

Он и правда был у оккупированного им же стола, над которым белой россыпью в черной росписи пестрели десятки листов с бессчетными пометками, нанесенными Билловой рукой. В его ногах валялась карта Района, заклейменная красными крестами тех мест, откуда Говорун успел сбежать до того, как ловецкие носы учуяли горячий след. Билл спал, откинувшись на стуле, и его испачканная порохом рука безвольно свисала почти до пола, тогда как вторая лежала поперек впалого голого живота. Горка окурков и панихидного пепла. Наполовину полный стакан все еще теплого кофе. Кусачки, шляпки от гвоздей, металлическая стружка и шарики дроби. Пустые гильзы. Пули с крестообразным распилом. Мальчишка творил страшные вещи, которых я творить, к сожалению или счастью, не умел.

Я взял горсть дроби, и антрацитовые шарики мутно заблестели на бледной ладони в приглушенном свете лампы. Билл был безмятежен до того, что в жилах стыла кровь. Веснушчатый паренек, худой, как узник Аушвиц-Биркенау*, с пухлыми обветренными губами и мягкими чертами лица, за пару минут до того, как уснул, набивал гильзы чистой смертью, которая оставляла после себя эстетичное месиво костей и тканей. Его сияющие нежным теплом пули, попадая в голову, взрывали череп, как переспелый арбуз.

Может, он и ластился ко мне несколько часов назад, как кошка, может, и мурчал от удовольствия, хватал губами воздух, алел, как пубертатный девственник, но сейчас…

— Билл?

Он распахнул глаза и подлетел на стуле, как шарахнутый током. Дробь из раскрытой дрогнувшей ладони разлетелась по полу с тихим грохотом. Если бы в его руке был нож, то я скорее всего лишился бы глаз. Хромой никогда не терял бдительности. Даже в том дождливом апреле, когда, истекая кровью, едва не порезал мне лицо.

— Прости, — отвел он взгляд. — Я задремал…

— Что ты здесь делаешь?

Билл тяжело вздохнул, потер глаза, опустился на пол и принялся собирать крохотные тяжелые шарики. Отросшие волосы упали на лицо, и он не стал вновь заправлять их за уши, как часто делал. Его изуродованные старыми переломами пальцы парадоксально ловко собирали дробь и будто жили своей отдельной жизнью.

— Мне снова снились кошмары, — нехотя, но честно признался наконец Хромой. — Снова та пятница, та самая блядская пятница, когда мамина подруга влетела к нам в дом, доедая чью-то руку, и перевернула мебель. Олень, я был ведь еще совсем мальчишкой. Я такие штуки только по телевизору видел… а тут она душит мою мать до тех пор, пока отец не вышибает ей мозги из старой дедовой двустволки…

— Билл…

— Ее лопнувшая черепушка изгадила всю стену. От потолка до пола. А мать с лезущими из орбит глазами хваталась за горло и низко хрипела… Так хрипят только Буйные, когда им перережешь глотку. Когда кровь только начинает литься. Я пробовал, Руди, я знаю. Точно знаю.

Я хватаю его за плечи, бросая чертову дробь куда подальше, разворачиваю к себе и встряхиваю.

— Черт возьми, перестань, Хромой! Ты здесь. И я рядом, если что. Это в прошлом, Билл, и история никогда не повторяется. Все, что утверждают об обратном, безбожно пиздят тебе в лицо!

— Мы играли в индейцев, — невозмутимо продолжает Билл, глядя мне в глаза, но его губы дрожат. — Мой дед был Черным Гризли, а я — Маленьким Лисом. Один скальп мертвеца — одно очко. За выход нужно собрать пять. Не собрал — тебе ломают палец или порют, чтобы втереть в раны крупную соль…

Я обнимаю его, вновь пытаясь всей своей немецкой душонкой отгородить от Семнадцатого, надежно спрятать от Беса, Пацифиста, Отца и тысячи тысяч Буйных, Калек и Ползунов. А Хромой Стрелок, нет, восемнадцатилетний мальчишка Билл Вайнберг, трясется от ужаса в моих руках, как когда-то дрожал я, до потери пульса пугаясь чудовища, живущего под ванной и хватающего маленьких детишек за лодыжки… Но, блядь, как же низко сравнивать ужас Билла с детскими кошмарами. У тебя могло жить бессчетное количество монстров в ванной и под кроватью, в шкафу, на чердаке и в темном углу, в кладовой, подвале, отцовском гараже, в воображении, в пустом переулке. И ни одно, ни одно из них не выходило за пределы разумного: не кусалось, не хватало за пятки, даже поймать не пыталось. А вот его, лишившегося всего парнишку, чудовище настигло. Настигло и сожрало полноги.

Он успокаивается быстро, хотя все еще вжимается лицом мне в грудь и держит за руку. Выдыхает рвано, вытирает глаза, находит шершавыми губами мои губы, припадает, как к пересыхающему источнику, и отпечатывает крепкий поцелуй. На вкус он как горечь потери, холод пережитого ночного кошмара и осенний ветер уходящего к белому сну Семнадцатого. Это чистый вкус Билла. Это сам он. Плоть и кровь.

Хромой скашивает взгляд на часы. Пять утра. Пять утра, два Ловца на усыпанном дробью полу, покрасневшие глаза. У Вайнберга от слез. У меня — от вечной бессонницы.

— Хватит. К черту это дело. Пойдем в душ, — поднимается Билл и тянет меня за собой. — Бес будет здесь через час. На западе творится что-то странное…

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю, включая воду, и упругие струи кипятка громко шуршат по дну.