Район №17 (СИ), стр. 44

Нахлынуло. Написано. Надеюсь, не буду пропадать.

========== Глава 25 ==========

Правило№49: Никогда не поворачивайся спиной к тем, кому не доверяешь, и кто может задушить тебя голыми руками. Хочешь жить — дружи с сильными.

ОПР-21 (Особое Правило Рудольфа №21): Бойся того, кого боится Бес.

На улице сгущается осенняя промозглая ночь и шарит по оголенным участкам тела — рукам, шее и лицу — холодом, срывающим с губ облака пара.

Билл шныряет где-то неподалеку. Стрелок Билл, простите. Хромой. Так вот, он ищет следы и сверяется с картами, осторожно бродит по переулкам, заглядывая в обшарпанные здания, чернеющие во тьме густой, как патока, октябрьской ночи. Когда он входит внутрь, его поглощает тьма многоэтажки с убитой проводкой, или же он сам сливается с мраком, превращаясь в нематериального призрака с весьма материальным и реалистичным оружием. Только попробуй встревожить его вдумчивые поиски мертвецов — возьмет на прицел и выстрелит раньше, чем ты успеешь что-то там невнятно вякнуть.

А я стою, судорожно сглатываю клейкую слюну и стараюсь медленно дышать. Знаете, по незамысловатой схемке: выдыхаешь и считаешь про себя, чтобы успокоиться. Однако хочу категорически заметить, что нихрена это не помогает, когда возле твоего затылка гарцует бейсбольная бита, наряженная по подобию рождественской елки колючей проволокой и шурупами в палец длиной.

Сзади стоит кто-то внушительно огромный. Кто-то, кто дышит мне в спину медленно и спокойно, как громадный бык, перед которым пока не замаячила красная тряпка матадора. Он ничего не говорит, как будто решает: раскроить ему черепушку битой сейчас или потом. В грязном бархате ночи Семнадцатого я даже тени его не вижу, но точно знаю, чувствую, что это настоящий титан, колосс, с которым грех не осторожничать. И хотя я вооружен, закрепленная за спиной винтовка мало чем сейчас поможет. И хотя здесь холодно, как в клетке Люцифера, как в лабиринтах папиных лабораторий, по виску ползет соленая капля пота, а сердце учащенно бьется даже несмотря на все эти штучки с дыхательными упражнениями, которым нас так много учили.

Я считаю до десяти. Слушаю в груди гулкие удары сердца. Ищу Билла глазами, а этот маньяк все еще не появляется — наверняка побрел по коридорам очередной многоэтажки. Я медленно поднимаю руки, так, как бывает только в сценах с замедленной съемкой, а конец биты уже примеряется к моему черепу. Ближе — дальше, ближе — дальше. Настолько ближе, что я чувствую кожей холод ржавой проволоки. Настолько дальше, что на секунду думаешь: минует, пронесет.

Я судорожно сглатываю и раскрываю рот. Хочу сказать, что произошла ошибка, что я не ходячий, а вполне себе здоровый славный парень, и вообще это почти мой район, и знаком мне, как пять пальцев за три-то года, да и спутать меня с кем-то довольно сложно. В итоге получается:

— Я местный.

Чья-то громадная рука опускается мне на плечо, и отчетливо ощущается, как подгибаются под этой тяжестью колени.

Колосс поворачивает меня к себе, и я наконец-то вижу его во тьме — настоящего зверя. С бейсбольной битой в руке, пугающей ржавчиной шурупов и змеиными изгибами проволоки, с пистолетом на портупее, с очками ночного видения, болтающимися на армейском рюкзаке, он возвышается на голову. Двухметровый монстр смотрит на меня тяжело и безразлично, черные глаза блестят в ночном мраке разыгравшейся во всю прыть осени. Под таким взглядом ты моментально становишься меньше, меньше настолько, что даже Ползун начинает смотреть на тебя свысока. Он и правда огромный. Малыш рядом с ним не внушает такого ужаса своей комплекцией. Бес вряд ли дотянет росточком хотя бы до груди безымянного титана.

Он никак не ниже шести с половиной футов. Я более чем уверен, что и весом зверь тянет на весь центнер. Широкоплечий, осанистый, крепкий, как железобетонная стена. Ударь — сломаешь руку. На нем старая армейская форма под плащом цвета хаки, повидавшие огонь и воду высокие ботинки, донельзя потрепанные перчатки, что видно даже в темноте. И это суровое, очерченное резкими и глубокими тенями лицо, заросшее недельной щетиной… На жуткие черные глаза падают волнистые прядки жуковых волос. Наконец он низко произносит:

— Смотри на свет.

Странный акцент. Но я смотрю.

Он светит мне в глаз фонариком и смотрит, как реагирует зрачок. Если вы еще не поняли, в чем суть, то зрачки ходячих не реагируют на свет. Они всегда суженные, эти крохотные черные точечки на грязном фоне белка, точно долбят покойнички первосортный героин с утра до ночи. Безымянный недоверчиво щурится и убирает фонарик в один из многочисленных нагрудных карманов. Только сейчас я осознаю, что он не брезгует бронежилетом. На поясе висят веселой гирляндой «лимонки».

Бита упирается мне в грудь. Капля пота ползет по виску.

— Позывной, — медленно произносит незнакомец. — Назови свой позывной, — он выделяет каждое слово, кажется, что думает над каждым слогом, буквой, звуком.

И мне хочется рявкнуть в ответ, что вообще-то я тут завсегдатай, что это едва ли не мой персональный райончик с блэкджеком и шлюхами, выдавливаю только невнятное, с немецким выговором:

— Олень.

Титан недоверчиво взвешивает биту в руке, хотя я более чем уверен, что он не чувствует ее веса от слова совсем. И как только «разговорчивый» герр тянется в один из нагрудных карманов, достает оттуда подозрительно знакомую склянку с подписью «транквилизатор», а с моих губ срывается тихое «mein Gott»*, слышится щелчок снятой с предохранителя винтовки.

— Остынь, Пацифист, — холодно произносит Билл, равнодушно целясь в спину нависшего надо мной колосса. — Оставь свои штучки и отойди. Он из наших.

Пацифист с той же невозмутимой физиономией одним движением убирает транквилизатор в кармашек, отходит на шаг, разворачивается на месте.

— Еще раз будешь в меня целиться, разобью череп, Хромой. Даже если ты меня во сне подстрелишь, проснись и извинись.**

И, не сказав больше ни слова, Пацифист огромными тяжелыми шагами уходит, растворяясь в провонявшей гнилью ночи Семнадцатого. А я, вытирая мокрый от пота лоб, сыплю отборной бранью и закуриваю. В это время Билл преспокойно перезаряжает винтовку, начиняя магазин патронами, и периодически на меня посматривает.

— Ничего сказать не хочешь?! — лаю на Хромого. — С какого такого хрена лысого этот бык не знает меня? Еще пара секунд, и счищал бы мои мозги с асфальта!

— Считай это демонстрацией силы, — разводит руками парень, — он прекрасно знал, кто мы такие, но каждому грозился раскроить башку. Они подрались с Бесом в первый же день вылазки. Это нормально.

Мне вдруг вспомнилось, КАК может ударить Бес и что сделать в рукопашном бою. Я сплюнул на асфальт, достал новую сигарету, прикурил, после затяжки бросил, смял, вытащил новую. Руки ощутимо дрожали, и это бесило даже больше, чем «теплое» знакомство с Пацифистом.

— Да нихуя это не нормально! Кто притащил сюда этого ёбнутого? Что известно Касперу? Он же, мать его, гений! Наверняка нарыл что-то!

Билл странно улыбнулся и закинул на спину винтовку, выпрямившись рядом со мной. Он был донельзя спокоен и только иногда посматривал в черноту, где растворился самый загадочный, самый противоречивый и странный Ловец, когда-либо топтавший Семнадцатый. Той осенью даже Каспер знал о нем совсем чуть-чуть, хотя и понимал, что мешает ему узнать гораздо больше. Из всех нас только одному человеку удалось вывернуть душу Нортона Веласко, сорокадвухлетнего испано-американца жесткой военной выправки и спокойного характера, холодного рассудка, помутненного «дорайонной» профессией и личной трагедией. Но обо всем этом вы уж точно узнаете потом. А пока довольствуйтесь тем, что прямо сейчас вам скажет восемнадцатилетний хозяин Семнадцатого с позывным Хромой.

— Пацифист прибыл два месяца назад так же, как и все вы — по личному распоряжению Отца и собственному желанию. Каспер не стал ничего говорить. Единственное, что мы знаем — Нортон как-то связан с КОИН.

Мне оставалось только присвистнуть. КОИН, «Карательная Организация, Исполняющая Наказания», вещь гораздо более страшная, чем все прокуратуры, суды, колонии, изоляторы и тюрьмы жилых районов в совокупности. Каратели из этой богадельни — люди жестокие и подкованные в любом пыточном ремесле. Они следили за порядком в районах, безжалостно судили и так же безжалостно исполняли приговор в отношении тех счастливчиков, что натворили дел. Да, я уже говорил вам о том, что мы в Семнадцатом живем по выдуманному кодексу. Мы зверствуем и превышаем полномочия, крафтим запрещенный напалм и разрывные пули, долбим наркотики. Однако стоит нам сделать что-то из ряда вон выходящее: выдать врачебно-лабораторную тайну, связаться с поставками биоматериала на черный рынок, убить Ловца или, того хуже, содействовать инженерикам, создающим и выращивающим все новые и новые виды мутировавших мертвецов — тебя ждет трибунал КОИНа и смертный приговор в 99,9% случаев.