Район №17 (СИ), стр. 43

Он устало засмеялся, затушил сигарету, вмяв окурок в пепельницу, и прихватил с собой турку, источающую дивные ароматы. Мне вдруг стало страшно интересно, а не пахнет ли кофе его кожа — светлая и усыпанная веснушками.

— Я не забыл, Альтман. Я помню все.

И я действительно рассказал ему все, что случилось со мной в Штутгарте. Прикончив бутерброды и вылакав на двоих турку кофе, мы развалились в подушках на кровати, а на улице все так же шпарил холодный дождик, размывая землю, и опускалась промозглая октябрьская ночь. Билл лежал головой на моем животе и внимательно слушал, изредка задавая вопросы. В приглушенном, едва наполняющем комнату блеклом свете, в холодной тишине я как никогда ощущал близость его присутствия, от которой так отвык за это время и, по правде говоря, не успел привыкнуть еще до Штутгарта.

— И теперь, — выдыхаю дым, смотрю в мрак потолочный, — я пришел за Говоруном. Этот подонок здорово попортил мне жизнь, чтобы ставить крест на планах о его голове. Я отказываюсь от Отца, от права собственности на его лаборатории, от наследства. Мне это нахуй не сдалось, Билл. Я закончу свое дело в Семнадцатом и сбегу подальше. Говорят, самое месиво сейчас в Мексике. Климат ходячим там уж очень нравится. Всегда мечтал станцевать на трупах в сомбреро под бутылочку текилы.

Билл все так же лежал на мне и смотрел в стену, бесконечно долго рассматривая ее аскетичную пустоту. Он слушал. Слушал внимательно. Мне казалось, что он разделял мои идеи. А может, он просто сбился с мысли и думал: что за херню несет этот отбитый?

— Но, — добавил я, — буду рад, если ты составишь компанию. Не знаю, что из тебя выковал Черный Бог. Но предполагаю, что все увиденное мной здесь не напоказ. Имею в виду оружие и карты. Все те штучки, которым даже я применения не знаю. Горы макулатуры. Эти шифры. Чего ты добился? Что ты поставишь против Семнадцатого?

— Я кое-чему учусь, — ответил парень уклончиво. — Втягиваюсь потихоньку.

— А если честно?

— Я убил очень много ходячих, — посмотрел он мне в глаза холодно и жестко. Мальчишка из жалобно скулящего, брошенного на улицу щенка вымахал в опасного пса — монстра местных кварталов. Только дернись не так, встань на пути — ощерит ярко-алую пасть, разорвет глотку и выдернет трахею, с которой поиграет да выбросит за ненадобностью. — И мне начинает это нравиться. Неделю назад мы набрели на Ползуна с мамашей-Буйной. Бес сказал: давай. Покажи мне, мальчик, чему тебя научил Черный Бог Семнадцатого. Покажи мне, что такое хозяева района!.. Ты ведь понимаешь, что даже самая резвая Буйная не может за тобой угнаться, когда у нее перерезают сухожилия. Что если выломать ей нижнюю челюсть, она не укусит. А если привязать ее собственными кишками к дереву, то даже не пошевелится. Только будет долго умирать. Трое суток. Потом ее сожрали. Протянула бы дольше. Ты ведь понимаешь, что даже эта безмозглая тварь — мать. И ты должен понимать, как реагирует мать на то, что ее ребенка, кроху Ползуна, режут на лоскуты. Это ты хотел услышать? Историй у меня много, Бес говорит, потенциал у меня фантастический. Говорит, что ты вот не такой. Не настолько двинутый.

— Билл…

— Хромой Билл. Стрелок Билл. Так меня теперь зовут. Я не жалуюсь здесь, Олень. Я говорю тебе, что я такое. Ты сам просил. Дьявол…

Умеет ли пес, вышколенный на крови и смерти, быть ласковым? Ластиться, как нежное преданное существо, тянуться к рукам и смотреть в глаза с теплотой и чувством? Может ли обвешанное оружием чудовище в теле восемнадцатилетнего парня вновь стать той квинтэссенцией солнца и душевности? Кто знает… А может ли вспомнить о человечности, трепете и ласке тот, кто моется в крови не первый год? Кто вырезал столько, что сам Иосиф Виссарионович Сталин, тоталитарный господин союза нерушимого республик свободных, склонил бы голову. Могу ли я быть с ним по-настоящему? Это ведь совсем другое. Не пьяное безумие с Бесом, не дикие шашни с Якудзой, не съём мальчика, который о тебе больше и не вспомнит никогда в жизни.

— Чему еще тебя научил Кристиан? — спрашиваю, рассматривая его глаза — светло-голубые и чистые.

— К чему ты клонишь?

— К тому, на чем мы остановились перед Штутгартом, Билл. Ты все еще хочешь остаться здесь? Имею в виду, не просто в Семнадцатом, а со мной. Прости за акцент. После Германии стало еще хуже, чем было. Надеюсь, ты понял.

— Я не буду ничего говорить, — вздохнул Билл.

Когда кто-то, кто страшно тебе нравится, говорит подобные слова, обыкновенно внутри что-то мерзко переворачивается. Я же отчетливо ощутил, как будто мне в живот влетела пуля с крестообразным распилом. Такая пуля, если все сделать с умом, влетает внутрь, разлетается на четыре части и наружу тащит за собой настоящее месиво кишок, крови и раздробленного позвоночника при грамотном попадании. Дыра останется — спаси, Господи. Использование разрывных пуль запрещено, однако грех не заняться кустарным производством таких чудес. В общем, я знаю, о чем говорю, так что примерно это (прямое попадание в живот) и почувствовал, когда Билл сказал: «Я не буду ничего говорить».

— Я не совсем понял…

Разрывная пуля летит в мой череп и разносит его на тысячи чернильно-красных осколков, когда Хромой вместо объяснений вздыхает, смотрит на меня сквозь толщу полумрака и, поднимаясь, прижимается к моим губам своими — сухими, теплыми и отдающими сигаретным дымом крепких кэмелов. Его, кажется, это совсем не смущает: то, что я сначала сижу в ступоре, прислушиваясь к гулким ударам сердца в клетке ребер, потом что-то бессвязно чешу на немецком, сгребаю его руками и прижимаю к себе, позволяя продолжать. Ему абсолютно до фонаря, что у меня почти моментально встает: он только обнимает меня за шею и вылизывает губы, ластится, как большая кошка, смотрит мне в глаза и слушает ту немецкую бурду, из которой не понимает ни слова. Свободной рукой он гладит линию скулы, шею, ключицы, грудь и — ниже, туда, ТАМ, где шпарит шквальный поток пуль, отдающих в мозг монотонным воем точно из-под толщи воды. Он смотрит мне в глаза и как бы говорит нечто из оперы «Да-да, Олень, Бес говорил мне об ЭТОМ, но чтобы ты знал: я бы и без него додумался».

Он изменился. Прошлый Билл дал бы задний ход и придумал тысячи отговорок, как делал это раньше. Щегол посматривал на Оленя, как потом рассказал Кристиан, да только шаг навстречу сделать не решился. А теперь, и это действительно происходит, он доводит меня до сердечных приступов, целуя глубоко и до одури, и гладит ширинку джинсов. Все случается настолько быстро и спонтанно, как будто ты бросаешь пару бутылок коктейля Молотова в стену здания, и оно моментально вспыхивает. Огонь переползает молниеносной черной мамбой на соседний парк, одичавшую зелень некогда окультуренных деревьев, и вот уже полыхает целый квартал. Так и мы не заметили, как мамба кинулась, ремни щелкнули, джинсы сползли. Черт его знает, как так выходит обычно, но его губы — на моей груди, язык оставляет мокрые, холодеющие за доли секунд пятна, а рука быстро скользит по напряженному, как высоковольтные провода, члену. Моя рука в точности там же, что и его. Ласкает Стрелка Билла, рвет с истерзанных губ стоны — тихие, сквозь зубы.

Это быстрее, чем бросок кобры. Это смертоноснее броска кобры. Экспансивная пуля в висок — холодная роза, разворачивающаяся в черепе, и фейерверк брызг. Яркий и горячий.

Он лежит рядом, часто дышит, смотрит на свою руку — мокрую и мутно блестящую. Я могу заняться тем же, но не вижу в этом особого смысла.

И мы уже не задаем друг другу вопросов. Все понятно и без болтовни, и от этого мерзкие ощущения, возникающие обычно при прошивке тела свинцом, бесследно проходят. Свинец сейчас остался только в ватных ногах и затуманенных мыслях. Приятно затуманенных.

А потом он говорит:

— Ты обязательно должен увидеть Пацифиста в деле. Рядом с ним Бес — розовый пони.

И всю предстоящую неделю я ломаю голову, что же это за такой интригующий зверь с миролюбивым прозвищем.

Комментарий к Глава 24