Район №17 (СИ), стр. 39

Наверняка и в потайном ящике стола до сих пор валялись школьные тетрадки и старый сборник Байрона, меж страницами которого лежали фотографии тех немногих, в кого я был до смерти влюблен. Лучше бы там завалялась пачка сигарет и коробок спичек.

— Черт возьми, Билл, — прохрипел я тогда, чувствуя, что загнан в угол, — кажется, я потерял тебя, парень. Мой бедный юный Билл.

Естественно, меня никуда не выпускали без охраны, когда спустя месяц я пришел в себя. Вправленный Богомолом нос все равно остался кривым, ребра удачно срастались, синяки сошли с лица, а выбитые зубы мне вставили — не отличишь от настоящих и при всем желании. Новые очки, порции таблеток — побольше, чем еды на тарелке, отлично залеченная рука, еще немного, и полностью восстановится. Только шрам останется. Почти такой же, как у Вайнберга на голени.

Моя жизнь была бы приятнее, не ходи за спиной в режиме нон-стоп парочка мордоворотов. Намного приятнее…

Я любил бродить по родному городу. В общем-то, прогулки по зеленому летнему Штутгарту были единственным, что меня не доводило до бешенства и бесконечных вспышек такой агрессии, что отцовским врачам приходилось качать мой организм седативными препаратами, а порой и вовсе вырубать. Я успел подраться бессчетное количество раз за эти пять месяцев штутгартского пленения, и надо только предполагать, сколько людей ушло от отца со сломанными носами, разбитыми лицами и вывихнутыми руками. Они, конечно, были совсем не виноваты в том, что Оленя держали в клетке. Но душу-то хотелось отвести. Олень рвался в лес всем своим большим оленьим сердцем.

Меня в Штутгарте даже угадывали иногда. Жизнь именитых Ловцов, особенно героев-аборигенов вроде знакомого вам Рудольфа, была на слуху. Местные мальчишки, гоняющиеся на велосипедах, то и дело останавливались и наперебой кричали: «Schau! Es ist der Hirsch!».** Старые ведьмы, которые сидели тут и пять, и десять лет назад, огорченно качали головами, скрипели вставными челюстями и, охая от артритных приветов, причитали, что Рудольф, тот милый скромный мальчик герра Пауля, стал каким-то тощим, болезненным и злым. А мне хотелось отойти от них на мои любимые шестьсот метров и каждой всадить по пуле меж глаз. Мне уже без особой разницы: человека убить или ходячий труп. Вредили они в последнее время одинаково. Теперь я ненавидел весь мир. Я ненавидел Отца. Я ненавидел самого себя.

Попытки сбежать казались фантастикой, когда Отец не приближался и говорил со мной только в присутствии вооруженных прихвостней, а в часы его отбытия меня пасли 24/7 двухметровые быки. Почти полгода какие-то незнакомые люди день и ночь следили за тем, чтобы я по часам ел и спал, брился каждое утро, причесывал волосы, надевал свежие рубашки и выходил к семейному завтраку, обеду и ужину. Мне строго запрещалось пить и, тем более, курить. Почти каждое утро я цедил кофе с ненавистными сливками, съедал один тост или булку и спокойно сидел за столом с Паулем и его пассией Карлой — тихой женщиной с некрасивыми руками и неприятным голосом, но, как оказалось, большим и нежным сердцем. Ведь именно она, Карла Груббер, помогла мне оказаться здесь снова. В Семнадцатом Районе, который я по праву звал домом. Настоящим домом. Это и был мой Vaterland.***

Сначала она мне не нравилась, эта сорокадвухлетняя богатенькая немка, посвятившая жизнь изучению ходячих в той же степени, что и мой папенька. Мы виделись с ней еще до моего заточения в Штутгарте, знакомы были, хотя не обменялись за все встречи и парой фраз. Я до сих пор не знаю, почему именно она стала отзывать охрану во время нашего с ней общего времяпровождения. Не знаю, как выпытала у меня, кто я и что такое. В какой-то момент мне показалось, что ей можно доверять. Что Карла, Frau Carla, как я ее уважительно звал, не станет пересказывать отцу все то, что слышит и видит. Что она хорошая женщина.

В один из вечеров мы пили с ней баварское пиво, которым она угостила оленью душу втайне от Отца и его свиты. Не знаю, что во мне надломилось тогда, что треснуло в сердце, но фрау Карла до утра слушала мою исповедь. К шести часам, на рассвете, моя мачеха знала о том, сколько я убил. Кто из убитых оказался детьми, кто женщинами. Олень поведал ей о том, что в Районе есть славные ребята: надежная Якудза, гений Каспер, Малыш Броган, нежно любящий дочку жуткий маньяк Кристиан Эберт с позывным Бес и кличкой Черный Бог. Олень поведал ей и о Богомоле, пьющем, как сволочь, и об Апостоле, даже о Птичке. И, конечно, о восемнадцатилетнем щегле Билле Вайнберге — Хромом стрелке Билле. О том, как его едва не сожрали, как он всего лишился — семьи, дома и возможности ходить. О том, что Птичка едва не разрушила все. О том, что Олень, этот самый Рудольф, втрескался в Хромого, как девчонка. В конце я выронил стакан пива и рыдал, дрожа всем телом, у нее на коленях. От бессилия и страха. От того, что отец отнял у меня все: работу, друзей, Семнадцатый Район и Билла. Это был вечер за неделю до того, как я сбежал, приставив фрау Карле дуло к виску и взяв ее в заложники. Никто не знал о том, что план моего побега придумала именно она. Никто не знал, да она и не призналась, что Апостол вернул ее в целости и сохранности, едва я ступил на омытую кровью землю Семнадцатого. С тех пор, к слову, с отцом мы не разговаривали до самой его смерти от сердечного приступа в возрасте шестидесяти семи лет. Тогда, в октябре, он сдался и махнул на сына рукой. Все также он платил ему за работу, принимал отчеты по почте, переправлял через поставщиков необходимое. Но отныне он говорил только через Кристиана.

Я шел и стучал зубами: вставленными после аварии и теми, что остались от подаренных природой. От ледяной крупы, смешанной с дождем, парка промокла почти насквозь, и я даже не стану говорить о том, что стало с тонкими кедами и моими ногами. Потоки холодной воды заливали лицо и очки, стекали по шее, сочились в майку и лапали грудь. Приходилось идти почти на ощупь, не теряя при этом осторожности: даже в такую адскую непогоду мертвецы не спят. Они толпятся под козырьками и в подвалах, жрут друг друга и воют в вонючих переулках. Они скачут по кварталам и рвут Калек на части, зорко следят за Ползунами и ценой своей второй сомнительной жизни берегут одного-единственного на весь Семнадцатый Говоруна — того самого, что мы однажды нашли с Бесом. Район не спит никогда. И первое правило Района — не поворачиваться к нему спиной.

Мне оставалось только брести. В таких темпах получится добраться до убежища уже через полтора-два часа, хотя сейчас на часах «натикало» начало одиннадцатого. Хорошо бы дойти и обнаружить, что убежище не пустует. Хорошо бы просто выжить. Даже я не могу прилично стрелять в черноте ночи сквозь месиво снега и дождя.

— И что ты делал в тот день? — спросил я Билла, который, к слову, снова задремал на моей кровати, укутавшись в халат и поджав ноги. — Билл, блин, не спи! Я рассказываю!

— А, черт! Альтман! Ты видел, какой час? — проворчал Вайнберг, протирая глаза и пытаясь прийти в себя. Кажется, ему уже поднадоела моя идея рассказать ту длинную историю Семнадцатого. Одну из многих, произошедших в этом адском районе.

— Четыре утра, mein Schatz, — промурлыкал я, и Билл вымученно вздохнул, но сел в постели и потянулся. За окнами все так же, как и пару часов назад, хлестала вьюга. — Давай, ты лучше меня расскажешь, чем занимался в тот день, когда я вернулся!

— Тем же, чем и пять месяцев до этого дня, — сказал он. — Охотился с Бесом, конечно. Но рассказывай им сам. Знаешь же все, как собственную историю… Только не сильно приукрашивай.

— О, ни в коем случае!

И он не ошибался. Я знал.

Комментарий к Глава 22

* — до свидания

** — смотрите, это Олень!

*** — отчизна

========== Глава 23 ==========

Правило № 4: Хороший следопыт ценится в Районе не меньше отличного стрелка. Порой, умение быстро выследить поганца существенно облегчает ловецкие будни.

Правило № 27: Одно из важнейших условий выживаемости в Районе — безупречное знание его территории. Не можешь дойти до нужной точки без фонарика и карты — заказывай гроб и отпевание.