Район №17 (СИ), стр. 38

Если вы вдруг спросите, в какой момент Билл Вайнберг стал Хромым Биллом, Ловцом из Семнадцатого, то я скажу: в этот самый момент. И именно на этом моменте добрый кусок рассказа о том, как мы с моим протеже покоряли кишащие живыми мертвецами кварталы, занимались непотребствами, пили до чертей и строили хитроумные планы, подошел к логическому завершению.

Я отпиваю горький кофе, глубоко затягиваюсь и откидываюсь на спинку кресла. За окнами завывает ледяной зимний ветер, и мелкокалиберная снежная крупа бьет в бронированное стекло под железным скелетом решеток.

— Эй, кончай дрыхнуть, — тормошу я полусонного парня в моем халате, который дремлет рядом на царских размеров кровати, — что было потом, mein Schatz? **

— А потом, — мямлит Билл недовольно, — герр Пауль забрал тебя на реабилитацию. До осени. Ты придумал этому дурацкое кодовое название «Штутгартское пленение».

— Длинная же история получается! — вздохнул я. Но если вам хоть немного интересно, чем же все кончилось, то прошу — откройте бутылочку холодного пива и устройтесь поудобнее. — Я ведь и правда вернулся только в конце октября…

Комментарий к Глава 21

* — Дерьмо… Бог мой…

** — мое сокровище. Весьма обиходное обращение у немцев, стоящих «в отношениях».

========== Глава 22 ==========

Правило №1: Первое правило Района — никогда не поворачиваться к нему спиной. Шальная пуля всегда может прилететь в затылок. И речь совсем не об огнестрельном оружии.

ЗР (Заметки Рудольфа): Если человек горит желанием во что бы то ни стало выжить, он делает для этого все необходимое. В том числе быстро реагирует и замечает детали. В том числе не отказывается даже от помощи подозрительных личностей. И даже переступает через себя.

Порыв холодного ветра поднял с почерневшего разбитого асфальта порох опавших листьев и швырнул его на пару красных кед с развязанными шнурками, обреченно волочащимися по земле. Что-то среднее между снежной крупой и мелким дождем брызнуло на старую парку с искусственным мехом, едва я спрыгнул на землю. Апостол поднялся в черное, затянутое густыми грузными тучами небо и почти моментально исчез. Силуэт рядом с ним, машущий на прощание рукой, также растворился в хмари набирающей силу непогоды. О визите Апостола на чудо-птице из железа никто не знал. О моем — тоже. Отец очень позаботился. Пронизывающий ветер моментально пробрался под легкую парку и болтающуюся на теле белую майку, и кожа пошла мурашками. Я понятия не имел, какое нынче небо над Семнадцатым. Я уже давно ничего не слышал о своем районе.

— Нахуй, — сказал я тогда и закинул на плечо спортивную сумку с пожитками, тыча дулом пистолета в висок мачехи. — Нахуй такую заботу, пап. И тебя тоже — нахуй. Auf Wiedersehen.*

Это было немного (очень) дико: уехать из Района №17 в июне и вернуться спустя почти полгода — в конце холодного и промозглого октября, еще более противного, чем он обычно бывает. Я даже не узнавал свое отражение в лужах, покрывшихся по краям острым кружевом первых заморозков. Там, в грязной сумеречной мути, расплывался жилистый доходяга-пес со стриженными, теперь уже не прилизанными черными волосами: бледный, как покойник, и почти полностью сдавшийся еще буквально пару дней назад. В больших очках, с жуткими, чудовищными синяками под глазами, в скучных шмотках — одни только грязные красные кеды горят приветом из кислотного прошлого проныры-Оленя. 17:22 — такое время высветилось, когда я разблокировал телефон. Новый. Без номеров ребят из Семнадцатого. И, разумеется, без номера Билла.

Я остался без автомобиля. Впереди более шести часов блужданий к убежищу. На мне легкая куртка и кеды, из оружия — один-единственный пистолет и пять обойм патронов. Спортивная сумка через плечо с какими-то жалкими пожитками вроде утащенных с отцовского стола бумажек, мотков проволоки, гнутых гвоздей, обойм, половинки семейной фотографии и растянутой майки, которую у меня так часто брал Билл и в которой меня притащили в Штутгарт. Она до сих пор пахла Вайнбергом, или же мне просто это мерещилось. В общем, я вернулся другим. Двадцатишестилетним, отрезанным от общества сломленным изгоем.

Порыв ветра с отвращением швырнул мне в лицо месиво дождя и снега, я застегнул парку под горло, натянул капюшон на стриженую голову, сунул пистолет за пазуху и зашагал к убежищу. Хотелось верить, что Билл, мой маяк в беспросветном пиздеце всего того, что случилось, все еще там, а если и нет — сложную систему охраны сломают мои мозги и пара отмычек из гвоздей и проволоки. На крайний случай я просто просижу под воротами собственного убежища столько, сколько потребуется. Кто-нибудь придет. Кто-нибудь обязательно мне поможет.

Никто и не думал, что так получится. Я сам, перебитый и подыхающий после крепкого сотрясения, не мог даже предположить, что после ободряющих слов Беса о снисходительности Отца в убежище Богомола вломятся семеро вооруженных быков. Бес тут же схватился за винтовку, Ричи ощерил черно-алую пасть с желтой россыпью жутких клыков, Джонни Вуд завертел в руках скальпель, а Билл, мальчишка, сидящий рядом со мной, мгновенно опустил палец на курок и прошипел отчетливое «стоять». Но никто не успел выстрелить. Даже Кристиан, великолепный Черный Бог Семнадцатого, шагу не сделал, как из-за широких спин верзил вышел Пауль Альтман и пара врачей в белоснежных халатиках, голубых намордниках, с носилками и транквилизаторами до кучи. Черно-седой хозяин Семнадцатого, сорокасемилетний мужчина в теле старика, спокойно смотрел на происходящее уставшими синими глазами сквозь толстые линзы. Он поднял руку, и все опустили оружие. Даже Ричи, рыча и скалясь, сел. И Билл, выцедивший сквозь зубы злое «блядь», разрядил пистолет, высыпав пули на пол.

— Я забираю сына, — заговорил Отец на чистом английском. — Семнадцатый угробит наследника моего дела даже раньше, чем его собственный кретинизм. Я вложил в тебя слишком много сил и денег, Альтман, чтобы ты занимался ребячеством и гнал себя в могилу. Выносите его. Если кто-то из вас сдвинется с места, получит пулю в лоб. Ничего личного, ребята. Продолжайте работать. А ты, Бес, берешь Хромого под свою опеку. Сделай из него приличного Ловца, если уж он такой хваленый стрелок. Не огорчи меня.

Конечно же, Отец знал, что я буду категорически против его планов по мою душу. Конечно же, я, даже будучи полудохлым, сломал одному из тех хмырей в белоснежных халатах нос и вбил очки в переносицу. Парень тут же осел на пол и прижал руки к лицу. Сквозь симпатичную голубую повязку и плотно сжатые пальцы в резиновых перчатках на вымытый с хлоркой линолеум хлынула красная, радующая глаз кровь. Но буквально через несколько мгновений второй такой же стерильный ханыга впорол транквилизатором по моему буйству, а те вооруженные быки раскидали ребят, как шар для боулинга раскидывает кегли — быстро и с грохотом. Богомола вырубили с одного удара. Беса били долго, судя по тому, что я слышал, когда меня, уже обездвиженного, выносили вперед ногами. И, наверное, больше всех держался Билл, до последнего пытавшийся прорваться ко мне. Потом я узнал, что эта желторотая птаха сломала челюсть одному из верзил. Другому — с ноги похерила три ребра, а третьему, до того, как Вайнберга приложили затылком о стену, прописала по яйцам.

И потом — темнота и тишина. Очнулся я только спустя сутки в знакомой комнате, где прошли мои детские и школьные годы. Тело почти не слушалось. Мерно капала система, впившаяся в вену серебристой иглой, и от этого рука казалась трупно-холодной. В моей комнате, залитой светом, оживленной щебетанием птиц за окном, смехом местных мальчишек и немецким чёсом уличных бабок, кормящих булками жирных голубей, воняло лекарствами. На стенках висели старые плакаты. В шкафу, я уверен, лежали те же шмотки великанского размера, а на письменном столе, исцарапанном ржавым канцелярским ножом, стояла деревянная рамка. На фотографии улыбались шестилетний пухлый Рудик в коротких гитлеровских штанишках, двадцативосьмилетний Пауль Альман с первой проседью на черных висках и прекрасная, как день, вечно юная Гретта Штромберг, моя мама, для которой это фото было последним перед чудовищной аварией. Ее смерть была такой же страшной, как и быстрой. Потерявший управление автобус влетел в ее легковушку, оставив на асфальте сплющенный шмат железа и пластика. Маму собирали по кускам, соскребали с асфальта и хоронили в закрытом гробу. Ее — некогда такую красивую немку с роскошными каштановыми косами, смеющимися синими глазами и самыми теплыми руками на свете.