Район №17 (СИ), стр. 37

Богомол противно фыркнул и поведал удивительную историю о том, что продержит меня под присмотром от силы суток трое и оправит подальше с глаз долой. Он великодушно позволил Биллу остаться со мной, но уже припахал кучей дел: ему срочно надо было выдраить импровизированную операционную, продезинфицировать кучу инструментов, убрать убежище, постирать одежду, приготовить что-нибудь съедобное и зашить уже, черт возьми, его халат. В общем, Джонни отыгрывался. Беса он отправил домой. Единственное, что успел сказать напоследок Эберт, точнее, не сказать, а шепнуть втайне от хозяина дома и некоторых молодых ушей: «Я рад, что ты не сдох, немецкая морда. И рад, что урвал себе мальчишку. Скажи, когда сделаете это». А потом он смылся и даже не дал повозмущаться и побунтовать.

И сутки — как в тумане. Богомол предупреждал, да так все и получилось: я почти все время спал и открывал глаза лишь для того, чтобы выпить много разноцветных таблеток, горьких и пестреющих на белой билловой ладони. Уколы мне пороли, пока я был в отключке. Тогда же перевязывали руку и проверяли швы. Таким бесполезным Район № 17 меня еще не видел, хотя, кажется, через эту стадию прошли все, даже Каспер, который, к слову, приехал на второй день вместе с Малышом и Якудзой проверить мое состояние. Даже Птичка была с ними — мялась позади, виновато опускала глаза и даже не смотрела на Билла. Мальчишка, кажется, и не заметил ее присутствия. Все то время, что он не выполнял поручения Богомола, сидел рядом со мной и иногда что-то говорил. Незначительное, но чертовски необходимое и обнадеживающее вроде «все будет хорошо», «твои швы не такие уж и уродливые» и «знаешь ли, Богомол отлично вправил тебе нос».

Потом выяснилось, что не все так плохо, как могло бы оказаться. Ворчливый Джонни Вуд, перевязывая на третий день мое поврежденное и искусно сшитое предплечье, признался: мне чертовски повезло. Буйные разорвали ткани, я потерял немало крови, но рука останется рабочей и придет в нормальное состояние довольно скоро при должном уходе. Сломанные ребра, конечно, вынудят меня не так усердствовать с поисками ходячих, да и танцевать твист как Джон Траволта не получится, но в целом я отделался малой кровью. В итоге, больше всего меня донимало сотрясение и сломанный нос. Первое отзывалось почти постоянной тошнотой и головокружением, дикой слабостью и отсутствием всяческого аппетита, второе — опухшим лицом и черными синяками под глазами. Такое проходит недели за две, не в первый раз ломаю, но красавчиком я был тем еще, честное слово. Еще и очки разбил. Последние, между прочим. Гадство редкостное.

И если первые двое суток я покорно лежал, по большей части спал, то на третьи уже начинал потихоньку шевелить мозгами и осознавать, что произошло на самом деле.

Я выжил. Тогда, когда в подобных автомобильных авариях гибли люди, когда потом, если им везло не сдохнуть, ходячие заканчивали дело за пару минут, я все еще дышал, требовал сигареты, жаловался на головную боль и много думал. Думал о том, что Билл рядом — этот светлый мальчишка с детскими глазами и недетским прошлым, взрослым и опасным настоящим. Он нисколько не скрывал того, что откровенно меня опекает. Он по возможности часто подходил, но пристыженно молчал или отмахивался банальными фразочками. Бес быстро фишку просёк — теперь у меня в кармане все шансы на него. Во-первых, Вайнберг сделал шаг. Отчетливый такой шаг, заставляющий облизывать саднящие заживающие губы и потирать виски от навязчивых фантазий. Во-вторых, Отец был готов на все ради того, кто спас мою шкуру. И я уже знал, что именно попрошу у Отца. Знал, что Билл не откажется. Он способный. Далеко не глупый. На редкость меткий и сообразительный, совсем еще юный — всего восемнадцать. Год — и парень не уступит в прошаренности даже Якудзе. Год — и мы с ним нехило сработаемся.

Я смотрел на то, как за зарешеченным окном шел ночной ливень. Конечно, «смотрел» — слово сильное. Нихрена я не видел, признаюсь. Но слышал. Слышал, как холодные капли барабанили по стеклу и представлял, как вода размывает землю, как мокро хлюпает грязь, завывает ветер и ходячие, не успевшие укрыть свои шкуры в каком-нибудь подвале, раздраженно фырчат на погоду, скалясь и пытаясь отхватить друг от друга здоровенный вонючий кусок гниющего мяса. Да чтоб они им подавились…

Я слышал, как негромко храпит в соседней комнате Богомол. Как тикают настенные часы, «дотикавшие» до двух ночи — черной, как волосы Кристиана. Слышал собственное дыхание, скрип дивана, если пошевелиться, ворчание холодильника и автоклава, где стерилизовались хирургические инструменты, при виде которых у людей обычно кружилась голова, а сердце билось чаще.

А еще до ушей донеслись осторожные шаги. В темноте, разбавленной только неярким светом из операционной, шел Билл, перенявший мои любимые привычки — не спать, хлестать кофе и курить. В одной руке он держал чашку кофе, в другой — тлеющую сигарету, горящую в ночи красным. Я похлопал по месту рядом с собой, хотя он присел бы и без приглашений. Правда, на стоящий возле дивана стул. Мне хотелось, чтобы он оказался поближе, пока есть такая возможность.

— Я сварил кофе, решил тебе предложить, — прошептал Билл. — Богомол, вообще-то, против, но не думаю, что кто-то умирал от пары глотков. Попробуешь?

Он еще спрашивал! Я просиял поярче той молнии, что ударила где-то в центре Района и изжарила, как баварскую сардельку, шатающегося под ливнем Буйного. Я не без его помощи сел, опершись на спинку дивана, и сделал глоток. Хотя разбитые губы протестующе заныли, мне морально хорошо стало от того, что огненная, черная и ароматная жидкость льется мне в глотку и согревает совсем сжавшийся желудок. Мальчишка пристроился рядом, едва прикасаясь бедром к моему бедру. Я был решительно против такого ребячества и подался ближе, почти укладываясь на него. Билл сглотнул.

— Черт возьми, парень, ты спас мне жизнь во второй раз, — произнес я шепеляво, смакуя вкус. Богомол отказался заниматься моими зубами. Все-таки, он хирург, а не стоматолог. Выглядело это и звучало до жути комично и нелепо. — Кажется, вечность не пил кофе. Этот мерзкий старик поит меня своим гребаным чаем! Уж лучше бы налил виски…

Вайнберг усмехнулся и тоже выпил, после чего затянулся и выпустил дым мне в щеку. Я поднял на него взгляд. Видел не то чтобы хорошо, но достаточно.

— Когда ты застрелил Буйных, Билл, — прошептал я, — ты поцеловал меня не просто так? Как ты понял, что я не придушу тебя за подобные выходки? Или ты просто не думал?

Мальчишка поставил чашку на стул и опустил освободившуюся руку на мое перебинтованное предплечье. На удивление, больно не было. Или все это всего лишь сила богомоловых обезболивающих. Вайнберг явно смутился.

— Бес сказал, — признался он. Я на время потерял дар речи и способности нормально мыслить. — Ты часто пропадал где-то, а он знал. Кристиан почти всегда все знает. Я курил на улице, ждал тебя. Только-только светало, и тут — он. Подъехал на своем черном авто, молча прошел во двор убежища, открыл бутылку темного пива и рассказал. Немногое. Но этого было достаточно для того, чтобы я сделал то, что сделал. Я не жалею.

— Дай закурить.

— Но… — было, возразил он.

— От затяжки, ровно как и от двух глотков кофе, еще никто не умирал.

Но Билл, вместо того, чтобы протянуть мне сигарету, наклонился ниже и нашел в темноте мои губы. Он целовался так осторожно, будто бы прекрасно чувствовал, какие ощущения я испытываю. Это было почти по-детски: пробующе-мягко, одними губами, и так недолго. Когда он отстранился и позволил мне затянуться, на языке ощущался отчетливый привкус крови из рваных десен и разбитых губ.

— Если я предложу тебе стать Ловцом, ты согласишься, Билл?

Вайнберг затушил сигарету и облизнул губы. Он погладил меня по обросшей черной щетиной щеке и посмотрел в глаза — со всей серьезностью, которая только была ему присуща.

— Я соглашусь, даже если ты предложишь мне застрелиться.

— А вот этому, — вздохнул я, ероша его отросшие карамельно-русые волосы, — уж точно не бывать, мой юный дружок.