Район №17 (СИ), стр. 29

Я смотрел на то, во что мог превратиться сам, и мне стало плохо. Тогда, будучи семнадцатилетним, при росте пять с половиной футов я весил около девяноста пяти килограмм, если не больше, и уже с ощутимым трудом ходил, по возможности стараясь ездить в транспорте. Если бы в один прекрасный день папа не увидел мои побои, если бы не загорелся идеей превратить свиной бифштекс в мужчину, в поджарого гончего пса, я лежал бы сейчас на месте того разжиревшего Тихони. Отец сделал то, во что я давно уже не верил. Он отвалил немалые деньги за операции, диетологов и тренеров. Он сам учил меня тому, что я умею сегодня, и это то, за что я был благодарен Отцу до глубины души.

— Какой же ты уродец, — прищурился я и перезарядил пистолет. — Fettes Schwein! *

Пуля влетела в коленную чашечку. От воя Тихони, уверен, в половине квартала повылетали еще не вылетевшие стекла. Тихоня вдруг стал чрезвычайно подвижным, извивался от боли, как огромный червь, бился на асфальте выброшенной на берег рыбиной, или, я бы сказал, китом. А ведь раньше все свято верили в то, что они не чувствуют боли. Второе простреленное колено вновь опровергало эту догадку. Ходячий визжал. Последняя пуля — квинтэссенция эстетики и убойной силы — пробила череп через заплывший глаз — красный и блестящий, как яркая пластмассовая бусина. Рев этого кабана прекратился так резко, что мне показалось, будто бы тишина оглушила меня. Точно контузило, честное слово. Битой по затылку, да так, чтобы в ушах зазвенело.

И в этой тишине, безупречной и сюрреалистичной, я услышал хрипы и стоны. Я не кинулся с подмогой, знал, кто там страдает, прижатый к асфальту тяжелой вонючей тушей, из которой капала такая же вонючая кровь. Птичка, зареванная девка с разбитой головой и синяками на тощем теле, вымазанная в слезах, соплях и крови, своей и Буйной, дрожала от ужаса и не могла даже руку из-под заваленной ходячей вытащить. Пули вошли ей в голову, превратив содержимое черепной коробки во взбитые сливки, еще бы вишенку сверху бросить. Мишель что-то шептала, шевеля одними губами — беззвучно и безумно. Я наконец вернулся в реальность и стащил с тельца француженки неподъемную тушу на редкость резвой особи. Ну, как стащил. Спихнул ногой, все еще держа в руках заряженный пистолет. Неизвестно, как далеко теперь ошивалась та парочка Буйных девиантов.

— Идти сможешь?

Птичка лишь помотала головой из стороны в сторону и закрыла лицо руками. Ее колотило, как припадочную. Мадемуазель Рено захлебывалась слезами. А как по мне, так лучше бы кровью.

Мне, против доброй воли, но в силу совести записавшемуся в местные супергерои-спасатели, ничего не осталось, кроме как поднять девку на руки и оттащить в свою машину, чтобы хотя бы остановить кровь и отпереть ее к Богомолу, дабы он решал, что с этой идиоткой делать дальше. Она оказалось легкой, как птенчик, что полностью соответствовало ее позывному. Кожа да кости вкупе с окровавленными волосами и феньками на тощих запястьях. Она не переставала реветь даже в машине, хотя по-честному пыталась успокоиться и прийти в себя — до смерти перепуганная двадцатитрехлетняя дурёха, которая, видимо, едва ли не впервые наткнулась на дюжину ходячих разом.

— Давай вытирай свои слезы-сопли, — вздохнул я, протягивая ей фляжку с коньяком, мою заначку, которая никогда не покидала салон внедорожника и своевременно пополнялась на такой вот непредвиденный случай. Мишель сделала пару глотков и тяжело закашлялась, зажмурив свои зареванные покрасневшие глаза. Это вам не вино пить да жевать круассаны, дорогая! Это — Ловецкое спасение от любой напасти: антидепрессант, болеутоляющее и прочее, прочее, прочее.

В общем, это помогло. Через минут пятнадцать Птичка уже курила свои тонкие сигареты, хотя все еще подрагивала всем жалким хрупким тельцем и ошалело зыркала по сторонам стеклянными глазами. Я вколол ей в шею, украшенную темными следами пальцев Буйной, антивирус, и даже откопал в машине большой кусок ваты. Особо серьезных повреждений у этой везучей пернатой не было. Отделалась болячкой на затылке, синяками и хрипящим голоском. В общем, всем бы так посчастливилось пережить встречу с дюжиной озверевших ходячих. Жаль, что так не повезло Биллу, едва не потерявшему ногу. Охренительно жаль.

— Ты мне жизнь спас, — тихо проговорила Мишель, затянувшись.

— Скажи честно, ты, блять, что, первый раз по ходячим стреляла?

Птичка поджала губы, поморщилась от боли. Сигаретный пепел осыпался на ее брюки, уделанные кровью. Да можно было и не говорить — я и сам догадываюсь, что ничего страшнее Ползуна она не видела.

— Я не соврала, когда сказала, что являюсь спецом по Калекам, — проворчала она и глубоко затянулась, выдыхая через нос сизые струи дыма. — Мы в Двадцать Четвертом работали отрядами по семь-десять Ловцов, не меньше. Я была не в курсе, что в Семнадцатом вы и в парах по праздникам работаете. Я, черт возьми, не думала, что на меня кинется сразу дюжина… Понятия не имею, как работать тут дальше…

Я посмотрел на нее, и, надо сказать, не без насмешки и человеческого сочувствия, а потом отхлебнул из фляжки — чисто нервы подлечить и в себя прийти после той кровавой бани, что развернулась в одном из кварталов центра. Теперь все стало понятнее. Птичка оправданно била себя в грудь. Просто она не знала, что на весь Семнадцатый нас всего шестеро, если брать в счет и ее. Не знала, что Отец не желает тратиться на бездарей и платит нам, тем, кто и в одиночку переложит столько, что мама не горюй. Мне бы даже стало ее жалко, не крути она шашни с Биллом, малолетним идиотом, клюнувшим на ее удочку.

— Господи, она чуть не сожрала меня, Олень, — ахнула мадемуазель Рено. — Она собиралась перегрызть мне глотку, прежде чем ты пристрелил ее. Я твой должник.

— Ну это ясен перец, родная, — кивнул я, выпуская дым и поправляя на носу очки. — И я даже знаю, чем ты расплатишься со мной, дорогая Fräulein**.

Мишель вымученно, но не без ноток пошлости улыбнулась, переместила свою когтистую, увешанную феньками лапку со своего бедра на мое. Мне захотелось вдруг сломать ей пару пальцев или отрезать ухо, но я, накрыв ее кисть своей ладонью, вернул руку обратно, противно усмехнувшись. Ох, золотце, единственная женщина, чьи подкаты я игнорировать не могу, носит позывной Якудза и не трясется после встречи не то что с дюжиной, но и с полусотней ходячих!

— Ну нет, Fräulein, меня таким не купишь, — сказал я, и золотистые птичьи глаза этой пернатой ловчихи округлились. — У меня на тебя несколько другие планы, понимаешь ли. Цели благороднее, чем минет на водительском кресле или быстрый секс на заднем. Со мной немного сложнее, чем с молоденькими мальчиками с ветром в голове, такой уж я противный. Но ты меня выслушаешь и сделаешь так, как я скажу. Или, поверь, спектакль получасовой давности повторится, только с правками в сценарии. Олень не выстрелит, а Птичку сожрут. И занавес. Останутся только кровавые полосы на асфальте да пара клоков волос.

— Это угроза? — прищурилась она, насторожившись и встопорщив перышки.

— Это? Нет, ни в коей мере. Разве я могу? Просто бесплатный и точный прогноз на будущее. Вещать меня научил знакомый тебе Бес, а он в этих делах офигительный спец.

Мишель выжидающе на меня смотрела, и в ее светло-карих глазах плескалась черная злоба и плохо скрываемое бешенство. Кажется, женская интуиция ее не оставила, и она понимала, куда я клоню. Поняла, почему я не взял ее в машине и втирал что-то про ветреных юношей.

— Чего тебе от меня надо? Выкладывай уже, — прошипела Птичка.

— Какая нетерпеливая. А впрочем, я не горю желанием сидеть с тобой дольше, чем нужно, — пожал я плечами и достал пистолет, нацелив дуло ей между ног. — Ты, моя радость, скоро соберешь попойку у себя дома. Это Ловецкий Закон, и не исполнять его ты права не имеешь. Но то формальности. В этот самый день я и еще один хороший человек кое-что тебе скажем. Всего пару слов, поверь, даже не станем тянуть и увиливать, как сейчас, оно нам нахуй не нужно. Но ты, родная, нас выслушаешь и услышишь. Ты сделаешь то, что мы скажем, и поверь, это совсем не страшно. Убивать и калечить тебя никто не собирается. И пальцем не тронут, клянусь, блять, богом. Я бы мог сказать тебе ту пару слов и сейчас. Но, боюсь, без должного воздействия ты не поймешь. Ты услышала меня, Птичка?