Район №17 (СИ), стр. 28

К слову, здание сожрало полтора часа моего времени. Я окончательно замерз, еще чуть-чуть — и начну стаккато зубами отбивать. Впрочем, собой я был в целом и общем доволен и теперь стоял заключительные пять-десять минут на крыше, безразлично наблюдая за тем, как солнце топит кварталы в рыжем холодном свете скупой на тепло весны. И было здесь настолько охренительно красиво, что даже потребность дышать забылась. Юркие лучи огненными змеями проникали в каждый просвет, в каждую трещину этого монолитного железобетонного организма по имени Семнадцатый Район. Я любил это место так же сильно, как и ненавидел. Понимал, что, прожив в шкуре Ловца уже три года, никогда не смогу вернуться к нормальной жизни там, где в это время, в седьмом часу утра, заботливые мамы готовили завтраки детям перед школой, непослушные подростки в драных джинсах и футболках с кричащими надписями начинали трезветь и приползали домой, трудоголики брили и без того гладкие синие щеки и завязывали галстуки, а влюбленные парочки практиковали утренний секс.

Там, в той жизни, я, наверное, все еще спал после бурной ночи. А может, вез молодую жену на работу. Или ехал сам. Или гладил спину какого-нибудь совсем еще зеленого мальчишки, страшно похожего на Билла. Мальчишки, который лежал в смятой постели, пропахшей потом, сигаретами, роскошным швейцарским виски и чем-то таким, что мы, немцы, называем Liebe — любовью.

От этих слащаво-девичьих мыслей я даже разозлился и с чувством плюнул вниз. И мне, как и каждому придурку вроде Рудольфа Альтмана, приспичило посмотреть, как полетит. Мой кретинизм чаще ставил мне подножки и давал крепкую затрещину, но вот сейчас, в этот самый момент, протянул руку помощи. Хотя об этом я пока и не знал.

Внизу, совсем рядом с разбитым об асфальт телом мертвой кисуни, шарилась подозрительно знакомая личность — мелкокалиберная тощая коротышка с соломенными лохмами на пустой башке. Мне не нужно было прищуриваться или поправлять очки. Я с высоты четырнадцати этажей видел, что внизу ошивается Птичка.

А еще я знал, что это место — одно из немногих в центре, которое не прослеживается камерами и датчиками. Все и так знали, что Буйных тут хоть подавись. Да и потом, таких многоэтажек дохрена и больше. В общем, наверное, я опустился в тот момент ниже плинтуса. Дальше падать было некуда, мне вдруг стало тошно от самого себя, но руки сами подняли винтовку. Птичка — труп в перспективе. С дырой в черепе и мозгами на стенке. Чудесный фейерверк из крови, мясца и осколков костей. Мне довелось поработать на зачистках, я убивал тех, кто в гораздо большей степени являлся человеком, нежели монстром. Я убивал женщин и детей. Вряд ли мне посчастливится забыть то, как от моей же пули погибла пятилетняя девчонка с рыжими косичками, веселыми веснушками и красными воспаленными глазами, покрытыми язвами руками. Я, блядь, завалил ребенка! Что уж там печалиться о шаболде, которая в принципе конкретно так перешла мне дорогу.

И наверное, если бы не то идиотское совпадение, я бы выстрелил. Спустился вниз, закинул тело в багажник, замел следы и поехал в калечные резервации, чтобы скормить труп мертвецам. Делов-то. У нас, Ловцов, крыша давно уехала и возвращаться не собиралась.

Но Птичку, черт бы ее побрал, выследили.

Моя убитая девочка привлекла запахом дюжину охочих до свежачка зомби. Они приближались медленно. Они, хоть и числились тупыми, прекрасно понимали, что один в поле не воин, особенно когда дело касается таких вот пустоголовых идиоток. Семеро из той дюжины — прыткие и шустрые, развеселые, точно черти, Буйные. В компании голодные Тихони и один Ползун. Француженка с парой пистолетов замерла, как вкопанная, и, клянусь, наверняка намочила от ужаса штаны.

А я, вдруг очухавшись от пьянящего предвкушения одного-единственного выстрела и грязного, но быстрого решения сразу нескольких проблем, полетел вниз, проклиная и себя, и этот день, и сучью девку.

Буйный со снесенной башкой отвесил последний поклон Птичке, распластавшись у ее ног и подергавшись еще пару секунд. Вторым был Тихоня, по какому-то загадочному недоразумению словивший мою пулю между глаз.

========== Глава 17 ==========

Правило №243: Извлекай выгоду отовсюду, где можешь. Если в нормальном человеческом мире это не совсем (совсем не) корректно, то в Районе пренебрежение этим правилом равносильно смертному греху.

Правило №132: Ловец должен быть готов ко всему: и к одиночной работе, и к «коллективной» деятельности.

ЗР (Заметки Рудольфа): Я много раз советовал себе быть более приятным человеком, но стоило кому-то перейти мне дорогу, как я становился невыносимым. Особенно мерзким я был по отношению к тем, кто мне «должен».

Я пытался стрелять быстро и точно, но это, скажу вам, не так просто, когда хаотичная группа совершенно непредсказуемых и нелогичных ходячих несется на тебя, как садящийся самолет со сломанным шасси. Птичка, видимо, очухавшись от обездвиживающего ужаса, попятилась назад и пыталась отстреливаться от нападающих, но, как оказалось, палила по мишеням она еще хуже, чем дружила со своей пергидрольной башкой, и ее пули летели куда угодно, но только не в тела ходячих, приближающихся так быстро, что становилось не по себе.

Это длилось около минуты, наверное. Может, чуть больше. Иногда так получается, что время идет своим ходом, но ты сам будто растягиваешь его для себя и успеваешь то, чего бы ранее никогда в жизни за такой промежуток не успел. Так вышло и на этот раз: мертвецы двигались быстро, с ревом набрасывались, Буйные даже пытались увиливать от пуль, но каким-то чудом мне удавалось попадать им между глаз до того, как их гнилые зубы и все то, что от них осталось, впивались в тонкие птичьи лапки. Я не думал, что делать и как поступать правильно, меня научили не думать, когда на кону чья-то жизнь, в том числе собственная. Буйная, совсем недавно словившая инфекцию и переставшая пользоваться своими некогда человеческими мозгами, кинулась на Птичку, как бешеный питбуль. Эта мразь, особь лет сорока, жилистая и крупная, как сильная скаковая лошадь, повалила Мишель на асфальт и схватила за горло почти черной рукой — смесь афроамериканского пигмента и начавшегося разложения тканей. Наверное, Птичка закричала бы, но из сдавленного горла слышался только низкий утробный хрип. Наверное, она попыталась бы сбросить с себя эту тяжеленную дуру, но откуда было взяться силам в этом тощем крохотном тельце патлатой дистрофички? Вот и я в душе не ебал, откуда. Второе дыхание у нее явно не открывалось, хотя по законам жанра обязано было.

Я выстрелил, почти не целясь, и кинулся отбиваться от оставшихся, даже не посмотрев, что там с нашей французской подругой. Голова совсем еще крохотного Ползуна лопнула под толстой подошвой моего черного армейского ботинка, и то, во что превратились мозги и куски черепа, брызнуло на темный асфальт красно-бурым фейерверком с лакричными прожилками. Тихоня напоролся на нож, получив тяжелым лезвием в висок, захрипел, помельтешил руками и притих окончательно, распластавшись на дороге, как морская звезда. Пара Буйных застыли на месте.

Они смотрели на меня вполне разумными, голодными хищными глазами. Красные радужки на фоне коричневых белков горели, как искры в зимнем костре. Они тяжело и глубоко дышали, готовы были сорваться на меня и разодрать на части — два совсем молодых мужчины, схожих, как пара капель воды. Будь у меня больше времени, я бы даже предположил, что они близнецы, отыскавшие друг друга даже будучи зараженными чудовищами. Однако они, попыхтев на месте и уже давно сожрав меня глазами, развернулись и с ревом скрылись в сети районных улиц, заросших получившими волю деревьями, горами мусора и ржавыми машинами. И тогда я еще не знал, что увижу их снова, только встреча окажется далеко не теплой…

Один из Тихонь, получивший несколько птичьих пуль в гниющее пузо, свисающее почти до колен, похрюкивал, кашлял кровавыми пузырями и царапал толстыми разодранными пальцами черноту асфальта, оставляя на нем куски кожи, плоти и сгустки черной жидкости. Я застыл над ним и смотрел на то, во что мог превратиться сам. Наверняка сейчас не лучшее время ностальгировать, но что-то нахлынуло, что-то страшное в почти стопроцентной тишине, где хрипело это безобразие и стонала Птичка, придавленная к асфальту теперь уже безоговорочно мертвым телом.