Район №17 (СИ), стр. 25

— В точку, брат.

— Флешка с ее переписками — шантаж, сынок, — объяснил Каспер. — Мы поставим ей ультиматум: либо она начинает новое представление и бросает потихоньку Билли, слезно обещая не скакать на нас по очереди, либо мы все показываем и Билли, и нашим, и ее хахалю в том числе. Тем более, что я его уже нашел. Ну не молодец ли я?

А я и не ответил. Молодец, конечно, нечего сказать. Мне бы такие авантюры в сорок с кепкой лет проворачивать!

Каспер, к слову, совсем скоро захлопнул крышку ноутбука и, собрав свои пожитки, смылся. Провожать я его не стал — не смог подняться. Или не захотел, не знаю. Был я пиздецки благодарен этому толковому башковитому парню, спасавшему сейчас мою задницу. А почему ставка шла на мой зад? Тоже не знаю. Вы, наверное, сами догадаетесь.

Ведь я, взрослый, казалось бы, мужчина, лежал и дебильно улыбался, вдыхая аромат билловых карамельно-русых стриженных волос — смешавшийся аромат Мишель, сигарет, выпивки и кожи восемнадцатилетнего мальчишки. И хотя впереди маячила катастрофа в лице Отца, хотя я чувствовал, что он погоняет меня по Семнадцатому за ночной концерт, одно я знал точно — если сам Каспер влез в мои дела, значит Птичка уйдет с дороги и скорее всего больше на ней не появится.

========== Глава 15 ==========

Правило №133: Даже Ловцы борются за счастье.

Наверное, сам бородатый засранец с верхушки неба тут знатно похлопотал, но целые сутки, целые полные сутки меня никто не беспокоил — в том числе очухавшийся Билл, хватающийся за голову, глотающий аспирин с минералкой и лежащий пластом на моей царской койке.

Бородатый засранец с верхушки неба дал мне целые сутки, и за этот щедрый, как кусок хлеба для узника Бухенвальда, срок я успел немного прийти в себя. Если сразу после попойки в отражении я видел серо-зеленое чудовище с синячищами под красными глазами, опухшей рожей, чернильной челюстью и взлохмаченными черными патлами на манер Эдварда из знаменитого фильма Тима Бертона, то сейчас там маячил вполне себе приличный молодой человек, если опустить некоторые детали. Гематома с челюсти никуда не ушла — надо сказать, Кристиан здорово постарался, когда приложился кулаком к моему лицу. В общем, я успел побриться и смыть с кожи пот, впитавший запахи пойла и табачного дыма, протухшей крови мертвецов и своей — чистой, но ссохшейся коричневыми корками там, где ее не стер заботливый до тошноты Бес.

Бинты на коже, бледной и полупрозрачной настолько, что под ней отчетливо видны толстые синие вены. Синяя клетчатая рубашка поверх голого тела, на котором, вот уж магия, тоже россыпи синяков и кровоподтеков. Растянутые голубые джинсы, первые попавшиеся, кажется, Богомоловы — без ремня скорее всего сползут на пол. Босые ноги и жажда. Руки потряхивает слабая дрожь похмелья. Чу-дес-но.

Когда мне было настолько плохо, я бесцельно бродил по комнатам и пил горячий горький кофе, делая между крупными жадными глотками глубокие затяжки. От сигарет становилось лучше, от одного только аромата растворимого паршивого кофе в голове стучало не так убойно. Даже как-то скучно шастать по чистому убежищу — ни через завалы перелезть, ни найти что-нибудь интересное на спинке стула или, скажем, в кипах старых, пожелтевших от времени газет, заросших годовой пылью. Я даже не думал о том, что сейчас Каспер просчитывает ходы в своем плане и решает, как наиболее успешно и наименее кровопролитно спасти мое голубое будущее. Я вообще ни о чем не думал. И последние мысли вымыло из головы волной подросткового восторга, когда босые ледяные ноги привели меня в собственную же комнату, где удалось задремать страдальцу Биллу.

Он лежал на боку, лицом к пасмурному свету из окна с вселяющими спокойствие и чувство защищенности решетками. Темная полоса как раз задевала его подбородок и прядь грязных карамельно-русых волос, спутавшихся, как паутина. До ванны он так и не дошел, но мне, в общем-то, было совершенно до фонаря. Я замечал это десятки раз: что-то мальчишеское во взрослеющих, становящихся резкими чертах. Видел что-то особенно привлекательное в дрожащих ресницах и шевелящихся белках глаз под тонкой кожей закрытых век. Едва ли не болезненная худоба, жилистые сухие руки, длинные пальцы, но, конечно, не такие длинные и жуткие, как у Каспера. Он лежал почти раздетым — одни джинсы с не застегнутой пуговицей. Я понятия не имел, куда этот придурок бросил бесову рубашку.

Мурашками покрылась сначала белая кожа, а следом — я. Это случилось как-то само собой, но я поставил кружку на тумбочку и набросил на Билла «колючее» теплое одеяло. Мальчишка, растянувшись в тепле, раскрыл покрасневшие глаза и захлопал ресницами. Он непонимающе посмотрел на меня заспанным и больным похмельем светлым взглядом.

— Ты это чего, Олень? — промямлил он, не совсем воспринимая мои потуги по части забот и сомнительных ухаживаний.

— На тебя смотреть тошно, как собака на морозе зубами клацаешь, — буркнул я и, прихватив кружку, потопал из комнаты, оставив охреневшего мальчишку в гордом одиночестве.

Я, признаться, почти уже стеснялся его присутствия. В общем-то, когда мне доводилось снимать девочек или мальчиков, тут уж красноречия не занимать. Почти начало порнофильма с остроумными фразочками и соблазняющими взглядами, доминирующими жестами. Ну прямо не Олень с Семнадцатого, а какой-нибудь Джонни Синс!

Влюблялся я, конечно, редко, бог миловал, но стоило такому фантастическому казусу произойти, как от казановы не оставалось ровным счетом ничего. Я начинал конкретно тормозить, нести чушь, творить неадекватные вещи и постоянно куда-то убегать. Не верите? Взрослые мужики так не делают? Пиздеж! Когда я только познакомился с Якудзой, мы общались с ней, как два старых знакомых, даже не задумываясь, что сказать и на какую тему. Стоило мне понять, что японо-американка нездорово меня влечет, а при созерцании ее шикарной задницы мое тело бурно реагирует и член стоит по стойке смирно, я начал тупить, как баран. Хотел отвесить комплимент — ляпнул, что с пивом потянет. Думал обнять, а ущипнул за зад и получил по шее. В конце концов, когда мой кретинизм ее разжалобил и Наоми пустила меня к себе в постель, я отпустил какую-то конченую шутку по поводу того, что она вполне годится мне в старшие сестры, если не в матери, и я, в общем-то, не против инцестов.

Короче, мораль сей басни такова: никогда такой хуйни не несите. А если приспичит — берегите яйца. Лично я увернуться не успел и потом минут двадцать валялся на полу, сначала воя, потом ахая и между первым и вторым проклиная Якудзу самыми страшными немецкими ругательствами, которым научился в школе от крутых старшеклассников.

И все было бы прекрасно. И все было бы хорошо. Но тут я услышал до боли знакомый звук и даже сигарету на пол уронил, точнее, то, что от нее осталось — холодный окурок, который я, задумавшись, держал между большим и указательным пальцем уйму времени. Сердце у меня забилось, как у пойманного птенца — вот-вот ребра сломает, выскочит и смоется куда подальше. Нет, серьезно, мне скоро стукнет двадцать шесть, а я трясусь как подросток, которого спалили за дрочкой ну или там с сигаретой, не знаю. Ни так, ни эдак не палили. От тошнотворного предчувствия у меня подвело живот. Будто снова пьяный, честное слово. Конечно же, Отец вызывает. И кому-то, то бишь мне, придет пиздец. Можно и не мечтать о счастье с Биллом, который, к слову, судя по всему гетеросексуал. С Района бы не вытурили…

Я сжал волю, яйца, силы и все такое прочее в кулак и принял вызов. Доигрался, факт. Пришло время огребать за косяки. Лицо того мужика, которого звали Пауль Альтман, было наипаскуднейшим и серым, как старая сморщенная газетка под дождем. Он смотрел на меня так, что мороз по шкуре бежал. Я подрагивающими пальцами (то ли от волнения, то ли от похмелья) вытянул сигарету и нервно закурил. Потом, конечно, до меня дошло, что пересохло в горле, но делать себе кофе, когда лютует сам Отец — ересь и святотатство.

— Я понятия не имею, что произошло, но наш последний Говорун пропал с радара, — пробормотал Отец хриплыми немецкими словами, и я аж охренел от того, что он не начал читать мне нотации. — Еще пару дней назад был, маячил недалеко от старого торгового центра, там, у одинокой обшарпанной многоэтажки, а вчера я стал проверять статистику и ни черта не увидел. Он пропал, хренов фокусник.