Адепт (СИ), стр. 85

Блэйк не хотел его видеть, не хотел слышать. Всячески избегал мальчишку уже пятый день, тенью бродя в темных коридорах, призраком мелькая в глубинах замка. Большей частью времени и вовсе пропадал: вставал до рассвета, сонно натягивал одежду и вылетал в раскрытое окно, чтобы появиться как можно позже, чтобы бродить в лесах, осматривать владения, да хоть бы и ничего не делать — только бы не видеть его.

Проклятие.

Проклятие, которое он сам принял, которое взял в свои руки, провел в Наргсборг и поселил через стену от себя. То выводящее из себя нечто, к которому он потерял интерес в первый же наргсборгский день и одно знал наверняка: тот интерес из пепла птицей Фениксом никогда не восстанет, не возгорится живым пламенем хоть каких-то эмоций. Ведь он знал себя, знал ненависть к людям. А главное — разочарование в них. Бесконечное разочарование, что давно уже истязало и без того погибшую на Ведьминских Пустошах душу.

Мальчишка восемнадцати лет. До тошноты отощавший, совсем потерянный, так издевательски-мерзко смотрящий на все с наивным удивлением человека из непроглядной глуши, где даже тень чародея — диво. Или, скорее, бесовщина… Безродный, явившийся со Старых Затонов, с болот, человек воды, противоречащий своей сущностью человеку мертвого огня. Темно-русые волосы, непослушные, только-только остриженные, болезненно-бледное лицо с крохотной родинкой на правой щеке, грязно-болотные невыразительные глаза. Ни харизмы, ни юношеской дерзости и вспыльчивости. Отвратительно-тихий и молчаливый, как стоячая вода Затонов, что не шелохнется и за сотню лет. Бесхарактерное животное. Животное, чуждое владениям мрачного повелителя пламени и жара.

Проклятие, что носит имя Аскель. Аскель, который никогда не станет касторовским чародеем — попросту не достоин этой чести. Блэйк Реввенкрофт и под предлогом смерти не назвал бы его восьмым магом.

— Хозяин?

Чародей встрепенулся, вырванный из мыслей, оторвался взглядом от листа, на котором не появилось за битый час и единой руны, и отложил перо. Поднял нечеловечески-серебристые, горящие холодным блеском глаза на старого лысого гоблина в гигантских очках. И не услышал ведь, как он стучался.

— Да?

— Мальчишка… — Грим замялся, уставился в пол, только бы господина не разгневать. Как же он страшен в бешенстве…

— Что «мальчишка», гоблин?

— Не выходит! Заперся! Молчит! — выпалил старый, давно изживший свой век неизменный слуга и закашлялся, прикрывая морщинистые губы накрахмаленным платочком. Колдун кровь заметил. Не сказал ничего — устал говорить.

Он обреченно прикрыл глаза и встал из-за стола, едва не опрокинув чернильницу. Поймать все-таки успел.

Было раннее пасмурное утро. Ничем не отличающееся от других пасмурное осеннее утро, достаточно позднее для того, чтобы вошедший в покои мог разбудить, но своевременное для того, чтобы юный адепт соизволил подняться с постели и в надлежащем виде явиться на занятия к Гриму. Причем своевременным оно было уже как час.

Окно в комнате, пропахшей чабрецом и кедром, в кои-то веки не было задернуто плотными тяжелыми шторами, не пропускающими пасмурный свет, но лишь потому, что хозяин замка пытался ответить на письмо. Нет, он знал, о чем написать той, которая так сильно пахла корицей и можжевельником, так наивно смотрела в глаза васильковым взглядом и невзначай касалась холеными пальчиками широкой чародейской груди. Просто думал, как бы ответить с должным ему паскудством, переходящим все дозволенные границы.

— Разберусь сам, можешь идти. Сегодня им займусь я, — выдохнул он.

Старик Грим вышел со склоненной головой. Чародей был готов биться об заклад, что если бы в окно светило солнце, то лысина гоблина пускала бы солнечных зайчиков на ткань тяжелых штор. Нервно ухмыльнулся странному умозаключению, снова поправил платиновое кольцо на пальце и выдохнул снова. На этот раз не скрывая эмоций. Да и кто бы увидел их? Стены? Глупости…

«Это как же я сидел, что не слышал, как он стучал ему? — удивился чародей, — старею…» А тем временем и тот коротенький путь от двери до двери кончился, и Блэйк легонько постучал костяшками тонких пальцев в знакомую дверь.

Тишина. Нарастающая злоба и распирающее желание бросить все и оставить мальчишку на произвол судьбы, пусть хоть на портянках повесится.

«Клянусь быть мудрым наставником, опорой и поддержкой юного чародея; клянусь не оставлять адепта перед страхом смерти и жестоких пыток…» — Блэйка перекосило. Тихо выругался и постучал сильнее, только уже не костяшками пальцев, а кулаком, да так, что дверь задрожала.

— Открывай, — прошипел чародей. — Иначе выбью.

Шагов он не услышал. Вообще ничего не услышал, кроме шелеста штор.

Штор?

Тут же вспомнил, что носил в кармане ключ, молниеносно распахнул дверь и влетел в комнату, едва не оступившись.

Лишь мгновение, кратчайший миг, чтобы успеть…

— Дьявол, Аскель, стой!

Он не послушал. Сиганул на подоконник и вылетел в раскрытое окно. С третьего этажа. Прямо на щебенчатую дорожку.

И Блэйк не успел бы, если бы не услышал кричащую мысль адепта покончить с собой, а потому махнул следом и в последний момент схватил тонкое запястье. Знал, что синяки на коже будут черными. Аскель вскрикнул.

А потом сквозь зубы взвыл, когда колдун рывком втащил его в комнату через окно и швырнул на пол, куда и сам сполз, тяжело дыша от нахлынувшего в какие-то секунды бешеного адреналина. Тихий гул сквозняка, пролетающего из раскрытого окна в коридор, шелест шелка, отдаленный крик ворон с улицы и шипение мальчишки, сжимающего пальцами запястье правой руки, безвольно лежащего на полу и глотающего слезы.

Еще один рывок. На этот раз поднимающий с пола и ставящий на ноги, что дрожат и подкашиваются. И те пережитые страшные мгновения кажутся наивной шуткой, невинным происшествием, детским пустячком по сравнению со взглядом мертвых полуночных глаз, в которых полыхает злоба.

— К чему сложности, парень? — прошипел Блэйк и вложил в руку мальчишки кордик, ловко вытащенный из ножен на поясе, — вскройся и дело с концом. Не создавай Гриму сложности, не заставляй его собирать со щебня разлетевшиеся мозги.

Впрочем, последних слов Аскель и не услышал. Просто вдруг перестал дрожать и умирать от полуночного взгляда и… и потерял сознание, едва ли не рухнув на пол снова. Чародей был быстрее, а потому с озлобленным «холера» поймал безвольное тело.

И вдруг от чего-то замер.

Наконец понял причину, поднял адепта на руки и опустил в кровать, аккуратно укладывая руку с собственными отпечатавшимися пальцами на впалый живот. Мальчишка дышал тихо и мерно. Наконец-то вырвался из этой реальности, где…

— Ты ведь был совсем один, — вдруг самому себе проговорил чародей, коснувшись запястья кончиками ледяных пальцев. Синяки пропали. — Был один, когда лишился всего. А я и не подумал…

Действительно, не подумал и теперь со злостью осознавал то, что эгоистом его звали неспроста. Что нужно было быть полнейшим самовлюбленным идиотом, чтобы не дойти до голого факта: Аскель потерял все, что имел. Колдовской огонь выжег Старые Затоны, унес с собой жизни всех тех, кого он знал, быть может, даже любил. А теперь его к себе забрал какой-то странный мужчина с нечеловеческими глазами, притащил в замок, затерянный средь заповедных грюнденбержских лесов, запер внутри и не позволил за эти дни переступить порог. Загрузил работой. Бросил одного, одного с полыхающим перед глазами пожаром, наедине с ночными кошмарами, что наверняка посещали его.

Посещали, пугали, снова и снова погружали в ту страшную ночь, ночь, когда одинокая хищница-сова не смела взмахнуть крылом, где звенела мертвая тишина, сменившаяся в доли мгновений адом, воем бушующего пламени и истошными криками горящих живьем людей… Тех, которые бились по пыльной земле, драли пальцами окаменевшую почву и задыхались. Тех, кто из Старых Затонов, деревни в четырнадцать перекошенных и избитых погодой и временем хат, не вышел живым.

Кроме него, этого мальчишки, ребенка, от которого чародея отделяли восемьдесят девять лет.