Адепт (СИ), стр. 84

— Их нельзя оставлять здесь. Нужно предать земле, по-людски, без магии.

Чародей, соглашаясь, кивнул, проследовал за парнем и чуть позже, в низинке за деревней, поросшей ивняком, вместе с ним рыл влажную, легко поддающуюся землю, не чувствуя усталости. Только боль. Он не мог смотреть на бледного, как полотно, парня, у которого даже глаза, обычно горящие неестественным металлически-зеленым блеском, потухли.

Тот, что был выше и старше снова научился быть человеком, чувствовать боль, обиду, ревность, разочарование. Снова понял, что такое радоваться и грустить, напряженно думать, набрасывать варианты о том, что принесет завтрашний день, и как жить дальше, после того, как южане капитулировали с Севера, оставив за собой выжженную землю и разрушенные здания. Всему этому его научил деревенский мальчишка девятнадцати лет, жизнь которого коренным образом изменилась год назад на этом самом месте. Мальчишка, которого мужчиной сделала война.

Потом же он просто попросил оставить его ненадолго одного — не хотел выглядеть слабым. Хотел лишь проститься с теми, кто, как он когда-то думал, погиб по его вине. Знал, что должен отпустить их и жить дальше.

Когда парень вернулся к чародею, вычерчивающему кончиком высокого сапога полосы на земле, не стал скрывать лица. И старший ничего не сказал ему, хотя заметил подрагивающие кисти рук и влажно-блестящие покрасневшие глаза, обрамленные почерневшими мокрыми ресницами. Молча поднялся, подошел вплотную и прижал к себе, коротко целуя в мягкие, приятно пахнущие темно-русые волосы.

— Давай закончим начатое. Пора.

— Пора, Блэйк, — подтвердил парень и вздохнул гораздо свободнее и легче.

Седое ждало.

Через двое суток сумасшедшая старуха клялась Богами, что отчетливо и ясно видела, как два ведьма с бесовскими горящими глазами поили заколдованных лошадей из ее колодца, как на закате, не найдя пристанища, завалились — природе противные — вместе в стог сена и проспали до утра, а на рассвете у нее прокисло молоко и пропала кошка.

— Один черный, страшный, как упырь, высоченный, глазищи белые, как у утопленника, ей-богу, и лошадь демоновья, дикая, несется, как ветер, и пыль столбом поднимает! Батюшки святы, как глянул на меня, как глянул, так и душу вытянул, ой-ей!

— А другой-то? Другой? — спрашивали окрестные ребятишки.

— Другой-то? Холодный, как камень, молчаливый, худющий, одни глаза на морде блестят, поганые глаза, ведьминские! И перстень на пальце переливается, но я-то на него и не смотрела, неча на ведьмов смотреть! А утром у меня все молоко в доме прокисло и кошка моя пропала.

Их видели на подступах к морю, видели, как всадники пересекли фьорд лесами на скалах и вышли через ущелье к берегу, пепельно-серому берегу древнего бескрайнего моря, по отмели которого бродило черное патлатое чудовище с водорослями и ракушечником в спутанной густой гриве, с инфернально-горящими глазами-блюдцами, которые на самом деле были просто лошадиными смолисто-черными глазами, мокрыми от непрекращающихся слез.

Они вышли на берег моря в самом конце дня, тогда, когда Седое снова затянулось густым туманом, когда по водной глади пронесся неразборчивый шепот, и Келпи протяжно и жалостливо взвизгнула, а лачуга на отшибе, уродом возвышающаяся над Седым, стала неразличима в мареве. На этот раз уединения попросил чародей. Тихо скрылся в густом тяжелом тумане, скрылся надолго, до глубокой ночи, потому что на коленях простоял перед едва различимым могильным холмиком с лежащим на нем высохшим веночком бессмертника, потому что долго-долго рассказывал холмику, почти сравнявшемуся с землей, о том, чего достиг, о том, чего хотел достигнуть и о том, что смог найти себя и свое Предназначение. Не просил не осуждать странность его решения. Знал, что Сиггрид примет его любым, и будто чувствовал ее теплую мягкую ладонь на своем плече.

Потом вернулся из тумана. Тихо взобрался на черный полуразрушенный пирс, прошел вперед, поскрипывая досками, и опустился рядом с Аскелем, ожидающим его уже не первый час. И сказал, что время пришло.

Они стояли на высокой черной скале, нависшей над Седым: черноволосый ставосьмилетний Блэйк Реввенкрофт, восьмой чародей династии Кастор, адепт покойной Сиггид Саллиманн и темно-русый Аскель Хильдербаннд, девятый касторовский выходец и адепт, вечный адепт ныне живущего Ифрита. Свежий морской ветер трепал волосы, дул в лицо и развевал тяжелые черные плащи, отороченные мехом серебристых лисиц.

Плечо Блэйка больше не болело. Шрам бесследно покинул тело под легкими прикосновениями пальцев рук юного Хильдебраннда. Рубцы же парень со спины так и не позволил свести.

Чародей понимал, что больше не может рисковать. Что должен скрыться на несколько лет туда, где Нерейд не достанет ни его, ни Аскеля, где синеглазый вихрь не будет брести по пятам и насылать шпионов и наемных убийц, которым он уже потерял счет. Решение пришло само собой, и адепт поддержал его. Сказал, пусть так, если то требуется. Единственное, попросил не оставлять его. Сказал, что не переживет расставания. Блэйк не сказал ни слова против.

Рука в руке. Одна судьба на двоих. Одна дорога, по которой еще предстоит пройти в поисках обыкновенной человеческой жизни.

— Открывай, Аскель.

Лошади топчутся на месте, чувствуя магию, и адепт, выставляя вперед руку с безымянным пальцем, увенчанным платиновым кольцом, тихонько шепчет формулу и раскрывает на редкость устойчивый портал, переливающийся молочно-белым, мягким светом. Назад дороги нет.

— На востоке климат гораздо приятнее, чем здесь. Сейчас там весна, — заметил Блэйк.

— Думаешь, мы еще вернемся сюда?

— Думаю, что да, — приятно улыбнулся Ифрит. — Земля круглая, так что однажды непременно вернемся. Пока она жива, обратного пути нет.

— Я понимаю. Значит, все-таки вместе? Сквозь огонь и дым? — с надеждой в глазах спросил парень, все еще не веря, что им удалось выжить и дойти до конца.

— Разумеется, — подтвердил чародей. — Само собой разумеется. Хоть на край света.

Улыбаясь, Аскель кивнул и крепче сжал прохладные пальцы. Потянул гнедого жеребца за поводья, последний раз бросил взгляд на чернеющий за спиной лес и вместе с наставником шагнул вперед, в молочно-белый переливающийся портал.

А море монотонно шумело, и Келпи уходила под воду.

И лишь на рассвете нового дня кто-то заметил, как на берегу восточного озера открылся телепорт, откуда вышли двое всадников.

Один, тот, что был моложе, на гнедом. Другой, источающий терпкий запах чабреца и кедра — на вороном.

Двое. В лучах восходящего солнца.

Комментарий к Так осень уходит, её легкий след заметает зима…

Спанки* - бродячий огонек у шотландцев, сбивающий с пути.

На такой вот плавной и немного грустной ноте я заканчиваю адепта.

Изначально конец был другим, могу сказать, даже плохим, но совесть-таки проснулась. Нет, я не скажу, каким конкретно, ибо это самое плохое (а, может, и не совсем, кто ж меня знает?) переношу на следующую часть, которую расшибусь, а напишу - после моей новой работы, разумеется.

Огромное спасибо всем тем, кто на протяжении публикации адепта был со мной и поддерживал; серьезно, я бы бросил без вас это дело. Отдельно благодарю миледи Амелию. Вы же знаете, как я люблю читать Ваши отзывы~ Падаю в ноги бете, исключительному созданию, которым я очень дорожу. Да, Лис, это я тебе говорю, спасибо за неоценимую помощь!

Ну, погнали дальше, господа, ежели на то есть желание~

Совсем скоро волки будут спать среди корней.

*И загадочно ушел в темноту*

========== Флэшбэк ==========

Он не ненавидел его, нет. Это было бы слишком сильным чувством по отношению к безродному мальчишке, что свалился на его голову, что пришел из огня, когда его не ждали, не хотели видеть в стенах собственного замка, затерянного в колдовских лесах Грюнденбержского княжества. Он не ненавидел его… Хуже — не испытывал ничего. Ни интереса, ни сочувствия, ни радости, ни жалости. Лишь бесконечную злость на судьбу.