Адепт (СИ), стр. 83

— Иди сюда, — тихо позвал чародей. Адепт придвинулся, косясь на наставника.

Парень послушался рук колдуна и устало, без лишних вопросов, даже не сопротивляясь, лег на колени Ифрита. Становилось все прохладнее. Все-таки их северное лето порой бывало странным.

— Прекрасно, юноша. Исключительная работа, — проговорил Блэйк, убирая с бледного лица парня темные, непослушные волосы. — Отдохни, пока есть возможность. Уезжаем через пару часов… Мне осточертела эта столица.

Вместе с легким ветром все еще доходили отдаленные звуки взрывов и лязга металла. То южане доживали свои последние минуты под натиском остатков северян, что хотели отыграться по полной.

— Господин?

— Да?

— Думаете, эта война окончена? Больше не придется… вот так?

— Думаю, что это вопрос времени. Однажды их армии восстановятся, это замкнутый круг. Хочешь мира — готовься к войне. Но пока, да, окончена. Только надолго ли?

Странная, но такая правильная мысль пришла чародею в голову, когда он мягко поглаживал кончиками пальцев чуть выступающие скулы юноши. На столицу опустились легкие сумерки.

— Слушай, Аскель…

— Да, господин?

Адепт встретился взглядом с наставником. Холод полуночных глаз его давно уже не пугал. Он знал, что скрывает этот нечеловеческий блеск.

— Какой я тебе к черту господин? Блэйк. Идет?

— Я… я не могу так с вами…

— Бросай свое «вы».

— Но…

— Ты ближе мне кого бы то ни было. Ты равен мне, чародей. Просто Блэйк.

Улыбнувшись, Аскель коснулся рукой шеи колдуна, притягивая к себе, и впервые подался вперед сам, накрывая тонкие сухие губы, хотя сердце тут же ускорило темп. Он не верил, что делает это, но инициативу взял в свои руки, углубляя поцелуй, обнимая крепче и впуская пальцы в короткие аспидные пряди.

Кто-то присвистнул.

Давен стоял, скрестив руки на груди, и внаглую улыбался.

«Даешь, Ифрит», — телепатически прозвучал довольный голос беловолосого некроманта. Впрочем, они ушли сразу. Юный Хильдебраннд обреченно прикрыл глаза.

— Не переживай. Такие же, — усмехнулся чародей.

Парень выдохнул.

Вскоре и луна взошла на почерневшее небо, и Вальдэгор, наконец, накрыла прохладная, летняя ночь. Да, последний рубеж был отвоеван.

Чародей и адепт просидели у полуразрушенной стены до глубокой ночи, а потом, не сказав ни слова, ушли из столицы в числе первых. «Еще не конец, — подумал Ифрит, — еще не конец… Нужно завершить начатое, окончить неоконченное и отправиться на поиски новой жизни, а пока… Пока она жива, я рискую им. Только больше не отпущу, не потеряю. Не позволю. Буду рядом до тех пор, пока он сам будет того желать. И увезу как можно дальше. Дальше от нее. Хоть на край света».

— Ну, вперед, — выдохнул колдун, влетая в седло. — Выдержишь еще немного?

— Выдержу, — кивнул Аскель. — Выдержу… Блэйк, — добавил он, опустив взгляд. Наставник довольно улыбнулся

Вальдэгор был свободен, и северяне вздохнули с облегчением. Этот бой был закончен. Последний рубеж — отвоеван.

Прохладная летняя ночь пахла травами. Все стихло.

И даже одинокая хищница-сова не посмела бесшумно взмахнуть крылом.

Комментарий к Глава двадцать седьмая: «Последний рубеж»

Как бы я ни старался сделать главу чуточку короче, она получилась слишком большой, однако и разделить ее мне не удалось. Впрочем, не вижу в этом большой трагедии. Это заключительная адептовская глава, которая итог всему подвести не смогла. Ждем эпилога, что расставит все точки над “i”. Концом эту часть я назвать не могу.

Отдельное спасибо бете, моему чудному Лису, за помощь. Благодаря его поддержке заключительные абзацы были переписаны на более правильные и значимые.

========== Так осень уходит, её легкий след заметает зима… ==========

Эпилог.

«Состарилась осень и смотрит она

Как снег меж камнями чертит письмена,

Как реки скует ледяная кайма —

Так осень уходит, ее легкий след заметает зима…» — Тролль гнет ель: «Конец осени».

Была промозглая, поздняя осень, печальное время года, не украшенное ни летним солнцем, ни золотом полей, ни зеленью сочной листвы, — безнадега, серо-бурые тона бесконечных просторов, дожди и легкие ночные заморозки, да отдаленный гогот гусей, улетающих на зимовку.

С высоты птичьего полета можно было отчетливо увидеть, как на безлюдном тракте, пролегающем между огромными убранными полями, сменившими слепящее глаза золото на унылую серость, двигались всего двое всадников, лица которых скрывали глубокие капюшоны; один, тот, что был впереди и вел в сторону Западных Топей, затхлых болот, заросших гнилью и мхом, ехал на гнедом чистокровном жеребце; другой, высокий, крепкий, с клинком в черных лаковых ножнах за спиной — на гарцующем вороном, выводившим из себя на редкость скверным и непрошибаемым норовом. Так или иначе, приближались в утренних мутных сумерках, выпуская в воздух облачка пара, тихонько ругаясь и пряча нос в меховых воротниках. Пальцы, сжимающие поводья, окоченели еще тогда, когда они выехали за пределы корчмы в Дудках.

Их не узнали, им не задали лишних вопросов, только приняли деньги и дали одну крохотную, пропахшую брагой и вяленой рыбой комнатушку, одну на двоих, с набитым ржаной соломой пыльным тюфяком и коптящей лучиной под низеньким потолком. А они ушли до восхода солнца, едва ли не ночью, ровно тогда, когда появилась возможность разглядеть серый, вырисовывающийся средь полей пустынный тракт. Ушли, чтобы больше не возвращаться.

Плотные свинцовые тучи кольцом окружали последний клочок чистого серого неба, внезапно и так некстати раздувшийся ветер прижимал осыпавшиеся влажные колосья к обедневшей истощенной земле, и очередной клин улетающих птиц пронесся где-то высоко в облаках, там, где их нельзя было увидеть. Тот, что был верхом на вороном, стеганул плетью бока животного в очередной попытке сломить характер упертой скотины. В который раз — бесполезно, с боем, со стойкой на дыбы и мотанием черной непокорной морды.

— Продам в первом попавшемся хуторе за медный грош, — прошипел всадник, натягивая поводья, — сдохнешь, сволочь, под плугом.

Жеребец, злобно прижав к голове породистые ушки, захрапел, заплясал на месте, протестуя, но все-таки смирился и побрел дальше, периодически взбрыкивая и постоянно косясь на хозяина. Встречался с ледяным взбешенным взглядом, фырчал и шел чуть спокойнее. Чувствовал, кто из них на самом деле лидер.

— Дальше пойдем пешими, — подал голос тот, кто был впереди, вылетая с седла и перекидывая через конскую голову поводья. Старший последовал примеру.

Перед ними раскинулись серо-зеленые, пропахшие гнилью и тлением Западные Топи. Лишь один из всадников точно знал, как пробраться через болота, не сгинув в трясине. Знал и шел впереди, а по пятам шаг в шаг следовал второй, уже не обращающий внимания на то, как хлюпала ледяная вода в сапогах. Он же чародей. Не человек, нелюдь с нелюдским иммунитетом.

Пахло плесенью, метаном и гнилыми стволами утонувших в трясине деревьев, и незаметная в камышах болотная выпь, запоздавшая с перелетом, гудела, как ветер, видимо, жалуясь на холода. С первыми заморозками жабы впали в анабиоз. Постепенно болота засыпали, засыпали вместе с осенью, угасающей с каждым днем все больше. Наконец, ведущий по петляющим тропам и ориентирующийся по незаметным с первого взгляда пометкам поднял руку, останавливая жестом чародея, ведущего за собой коней.

— Почти пришли. Привяжи лошадей, здесь нет трясины. Дальше им не пройти.

А дальше — медленный, изнуряющий путь по пояс в воде с двухметровыми шестами в руках, липкий скользкий холод, мокрая одежда и хюпание трясины. Ни тот, ни другой не обращали внимания на мелькающих в камыше спанки*, не вздрагивали, когда слышали душераздирающий вопль болотных духов, не страшились мертвых, потому что в одном были уверены наверняка — бояться нужно живых, тех, человечности в которых меньше, чем в пустых сердцах духов.

Со временем холодная трясина затягивала лишь по колено, потом — по щиколотку, а после и вовсе стала тоненьким слоем протухшей воды под подошвами сапог. Идущий впереди шагнул в грязно-желтые заплесневелые заросли рогоза. Тот, что откинул с головы капюшон, ероша короткие аспидно-черные волосы, шагнул следом. И замер за спиной того, кто, казалось, не дышал — только смотрел пустым взглядом на обугленные фундаменты перекошенных и избитых временем когда-то четырнадцати хат. И груды костей. Груды растащенных по дороге костей, вымытых добела непрекращающимися дождями, обглоданных хищниками и собаками. Осталось всего несколько черепов с обгоревшими, облезшими волосами. Серели куски сгоревшей ткани. Смерть. Это было все, что осталось от Старых Затонов — руины, разрушенные колодцы и стойла, останки людей, овец и коров в рухнувших сараях. Год. Ровно год прошел с той самой ночи, когда деревня сгорела дотла, когда из болот выбрался лишь один человек, стоящий на том, что осталось от прошлого. Холодная рука в перчатке опустилась на его плечо. Парень вздрогнул, вырванный из тяжелых мыслей, шмыгнул носом, но не от подступивших слез, а от холода, донимающего с самого выхода из корчмы. Было совсем тихо. Мертво.