Адепт (СИ), стр. 79

Он замер, вздохнуть боялся, пока Аскель сам не расслабился, пока не двинулся навстречу, сдерживая болезненный стон, не зарылся пальцами в его черные пряди, притягивая к себе. Он просил быть рядом. Он боялся безучастности и отрешенности.

Чародей ощущал рубцы на спине, эти темные грубые шрамы двух дюжин плетей, и искалеченная, алая от крови кожа сама появилась перед почти ничего не видящими глазами. Блэйка перетряхнуло. Он чувствовал себя отчаянным, крепко сминая горячие губы в очередном поцелуе, а ливень все шуршал и шуршал… Стеной загораживал их от всего мира.

Он не думал. Не хотел думать. Но был рядом. И снова — в некоторой степени в роли наставника. Учил, направлял и указывал, терпеливо выдерживал размеренный темп и касаниями не позволял адепту зажиматься, скованно лежать снизу, хотя и понимал, что ему трудно. Блэйку нравилось это: сжимать пальцами бедра, ласкать языком шелковистые, разбухшие соски, прикусывать виднеющиеся косточки ключиц и шеей ловить робкие, первые поцелуи. Нравилось сжимать губами мочку уха, ощутимо кусать ее и нашептывать приятную, неадекватную чушь. Замедляться и откидывать с лица юноши взмокшие темные пряди, выцеловывать виски и щеки, накрывать рукой ровный ствол, работать в такт движениям и сгорать, сходить с ума от рваного дыхания и постанывания, отдаваемого лишь ему самому.

Ифрит направлял его. Переводил дрожащие руки на свою спину и поясницу, позволял оставлять короткие, неприятные царапины ногтями. Разрешал касаться себя без ограничений. И, в свою очередь, просил: выдыхал в припухшие, поалевшие губы просьбы целовать, отвечать и притягивать ближе. «Поцелуй меня… В шею, грудь, губы. Не сдерживайся, целуй сильнее, глубже, не жалей…» — сбивчиво и бессмысленно, одержимо, подрагивая и запрокидывая голову, а затем принимая жесткий ответ на просьбу, багровеющий мокрым следом на коже.

Смятый холодный шелк простыни, ласкающей разгоряченную кожу, свежий воздух из окна, овевающий взмокшие тела, два аромата, что переплелись. Постанывания Аскеля и шумное, рваное дыхание Блэйка. Постель и близость, к которой чародей шел долго. И понимал, что это того стоило. Понимал, что любил парня до безумия и готов был без раздумий отдать за него жизнь, что и близко никого так не любил и не желал. Он ненавидел, когда кто-то трогал его волосы, тем более, оттягивал их пальцами, чтобы отдать шее ощутимый, горячий поцелуй. И сходил с ума, когда его адепт делал это. Скинул бы с кровати того, кто посмел бы оставить на его коже укус или засос. Теперь же хотел того сам, сбивчиво нашептывая просьбы на ухо. Плюнул на все принципы. Потому что с Аскелем ему было хорошо, лучше, чем с кем бы то ни было.

От очередного раската фундамент поместья дрогнул. По оконному стеклу стекала ледяная вода.

Блэйк не позволил себе излиться внутри парня, вышел, притянул его к себе, поддерживая взмокшую спину, и перевел его руку на собственный член, недвусмысленно приглашая довести дело до конца. Сам накрыл юношу, перечеркивая клеймо эгоиста, и вжался лицом в бледную, влажную от своих же поцелуев шею, крепко прижимая Аскеля вплотную, почти не оставляя места между телами, сгорая и задыхаясь от невыносимого жара. Он кончил едва ли ни в унисон с адептом, впиваясь губами в мягкую кожу, навис сверху, опираясь на подрагивающую руку, не разжимая объятий, и отдал протяжный, хриплый стон шее. Почти сразу же услышал несдерживаемый в собственное плечо. Отблески пламени все так же играли на влажных от пота телах, и было слишком душно от крепкого, смешавшегося аромата кедра, чабреца и той влажной лесной свежести.

Ифрит подал признаки жизни первым — нагим поднялся с кровати и распахнул окно шире, впуская в комнату ледяной ветер и капли дождя, косо падающие на пол. Занавески поднялись в воздух.

Он стоял там долго, начал подрагивать от холода, но не уходил — одержимо всматривался в непроглядную тьму, хотя не видел практически ничего, и лишь изредка его глаза вспыхивали серебристым блеском молний, отраженных в них. Адепт молчал.

Блэйк знал, что кое-что он все-таки обязан сделать, что скорее сбросится с обрыва, нежели уйдет, оставив юношу одного. Он обязан был остаться рядом, так, как и обещал в свое время. А потому поднял с пола тяжелое одеяло, опустился в постель и прижал к себе парня, кожа которого успела похолодеть и покрыться мурашками. Ифрит знал, что им суждено согреться вместе.

И спустя несколько минут им стало гораздо теплее; руки чародея притягивали крепко и плотно, Аскель не отстранялся, а после и вовсе обнял эти руки в ответ, прикрывая блестящие глаза с металлически-зеленым отливом. За Блэйка доброй ночи пожелал легкий поцелуй в затылок, за адепта — в тонкие холодные пальцы, сводившие с ума совсем недавно.

Ливень слабел, тучи медленно, но верно расступались, и вскоре на кобальтовом небе появился мертвенно-бледный нарождающийся месяц. Быть может, они уснули одновременно. Быть может - нет.

Но наверняка вдвоем. Измотанные, растрепанные и так сильно связанные друг с другом.

Комментарий к Глава двадцать шестая: «За окном шуршал ливень»

Переписана четыре раза. Сколько подрихтована - не помню.

Я манал эту н-цу.

========== Глава двадцать седьмая: «Последний рубеж» ==========

***

Блэйк проснулся задолго до восхода солнца, тихо поднялся с постели еще тогда, когда на черном ночном небе все еще сияли по-летнему яркие звезды. Он проспал всего несколько часов, но желания лечь в кровать не было вообще.

Всю неделю стояла невыносимая, изнуряющая жара, стены поместья прогрелись, и даже ночью спать было тяжело. Он незаметно выскользнул за дверь, отбрасывая с глаз короткие угольные пряди, зевнул на ходу, чуть не влетев в стену, и пошел по коридорам к выходу, туда, где ночной прохладный воздух хоть как-то спасал от тяжелой духоты. Резная скамейка на открытой веранде пришлась очень кстати. Большая пятнистая рысь, деловито сложив массивные пушистые лапы, безмятежно растянулась на дощатом вымытом полу, и Блэйк даже не заметил ее поначалу, только почувствовал — магически. Сила вернулась к нему. Не без помощи Аскеля.

С недавнего времени чародею удалось найти объяснение появлению рыси в его жилище. В далеко не первом появлении не первой рыси. С каких пор дикие животные так тянулись к людям, пусть те и обладали сверхъестественными силами? С каких пор в их глазах появилось столько разума, столько искорок интеллекта, неживотного интеллекта? Большая пятнистая кошка ходила по поместью степенно и важно, гордо лежала на широких подоконниках, с величественным видом оценивала взглядом жильцов и, казалось, следила за каждым, деликатно подсматривая из темных уголков здания. Она позволяла касаться себя, охотно ластилась к рукам даже при том, что была абсолютно дикой, от природы рожденной врагом человеческим. Ответом стал сам Стиг. Друид, живущий в единстве и гармонии с природой. Рыси стали появляться еще много лет назад, сменяли одна другую, но всегда были рядом. Стало быть, друид и не покидал младшего брата, стало быть, всю жизнь присматривал за ним через кошек и сам пришел на помощь, явился, когда израненный ослепший чародей истекал кровью под обугленным деревом, даже пальцами шевельнуть не мог — были сломаны.

Он нашел ответ лишь на один вопрос. Всего на один. Но хотел бы знать все. Каким образом Стигу удалось выжить после удара в спину мясницким широким ножом, что спасло его в ту летнюю безмолвную ночь? Куда пропало его тело, когда Блэйк собственными глазами видел труп в луже крови? Когда сам, собственными руками вытащил лезвие и зарезал священника, вонзив нож в горло по самую рукоятку, пригвоздив шею к земле, как мотылька булавкой? И, главное, почему он не должен искать родного брата, последнюю кровь, его кровь, оставшуюся в живых? Плевать он хотел на отшельническую, покрытую тайной с ароматом неизвестных трав друидскую жизнь, плевать хотел на кодекс, запрещающий этим древним старикам вступать в общественную жизнь и контактировать с простыми людьми, тем более посягнувшими на святое — заповедный друидский дом — лес. Он хотел быть с братом, хотел спросить о тысячах вещей и попросить прощения за то, что считал его мертвым, хотя был невиновен в этом. И даже отомстил. Сполна.