Адепт (СИ), стр. 78

— Если позволишь, — низким голосом проговорил чародей, — я продолжу, Аскель. Просто знай, я остановлюсь, только скажи. Хорошо?

— Да-а, — рвано выдохнул адепт, откидываясь на спинку кресла, и Ифрит, к его удивлению, отстранился. Ненадолго.

Пропахшая чабрецом и кедром рубашка с легким шелестом приземлилась на чистый пол. Очередная холодная вспышка молнии осветила затянутое тяжелыми тучами кобальтовое небо и тело, заметно отощавшее за время бойни. Чародей протянул руку вперед и перехватил парня за талию, притягивая к себе с кресла. Больше сдерживаться он не собирался. Морально не мог. Физически — тем более.

Он почти не видел лица своего Хильдебраннда, но знал наверняка, что тот смотрит ему в глаза взглядом, который спрашивал. И просил.

Блэйк подался вперед, зарывшись пальцами свободной руки в мягкие, чудные и такие непослушные волосы, но остановился, не преодолев совсем крохотного расстояния и ощутив теплое, человеческое дыхание на своем лице. Он давно не чувствовал этого. Человечности. Жизни.

— Аскель… — начал колдун, выдыхая слова в губы парня, — я…

Колени адепта дрожали. Косой ливень хлестал в окно, и сквозняк овевал кожу.

— …Я люблю тебя. Так, как еще никого не любил, — и, наконец, прильнул к полураскрытым, влажно поблескивающим, дрожащим губам, которые были в сотни раз горячее, мягче и приятнее, чем у Нерейд, чем у кого бы то ни было. Самозабвенно целовал их, забыв обо всем, что происходило в жизни, о холоде, который не переносил, даже о косом ледяном ливне, шуршащем за окном. Обо всем на этом проклятом Богами свете. Нехотя отстранился, заглядывая в болотно-зеленые глаза, казавшиеся ему черными в таинственном мраке и тумане почти утерянного зрения. — И, признаться, хотел бы от тебя того же. Я ждал тебя слишком много лет, и ты пришел, заставил поверить в твой приход. Ты дал мне то, чего не смог дать никто. Вернул меня к жизни.

Аскель опустил взгляд и вжался лицом в широкую, разгоряченную грудь, сжал бы ткань рубашки пальцами, но той не было, и потому накрыл ладонями широкие плечи. Ощутил левой рукой старый, забытый временем ожог и вспыхнул сам, осознавая, что касается его, Блэйка, того, кого коснуться хотел, но боялся. На его удивление сердце чародея билось по-человечески часто, в сумасшедшем темпе, а руки, притягивающие его к себе, ощутимо дрожали. Очередная молния осветила комнату и двух людей, слившихся в единую, неподвижную фигуру, которая могла вот-вот разрушиться или же закрепиться окончательно.

— Я полюбил вас уже давно, господин, — дрожащим, низким голосом разорвал шорох ливня юный чародей, — я просто… Вы же понимаете, да? Я не мог… я… я боялся…

— Понимаю. Разумеется, понимаю.

Чародей понимал. И потому поднял бледное лицо кончиком пальца на себя, снова нашел манящие влажные губы, но на этот раз был аккуратнее, внимательнее, прислушивался к эмоциям парня и не спешил, сдерживался как мог, насколько позволяла ему собственная выдержка, которую он доселе считал железной и непоколебимой, а сейчас… сейчас он и сам подрагивал от сумасшедших ощущений, возбуждения, затмевающего холодный рассудок, и желания быть рядом с юным Хильдебранндом, вернувшим его, погибшего когда-то давно, к жизни. Он умел чувствовать его. Научился за столько времени и знал, что может напугать излишней настойчивостью. Ему было сложно. И одновременно хорошо, как никогда, потому что целовать столь неопытные губы, нетронутые никем, кроме него самого, накрывать их, мягко сжимать и совсем легко, ненавязчиво раздвигать языком, толкаясь внутрь, было приятнее чего бы то ни было.

Юноша млел и дрожал от настойчивых прикосновений горячих влажных губ, от того, как холодные пальцы блуждали по телу от шеи до бедер, касаясь кожи лишь кончиками, невесомо, мягко, но так, что прошибало током от едва различимого покалывания эманации; как гораздо ощутимее растирали затвердевшие соски — едва ли не больно, вызывая странное, противоречивое ощущение, выкручивающее низ живота. А потом рука прошлась по затылку, взъерошивая непослушные темные прядки, хватаясь за них и запрокидывая голову назад, так, чтобы проникнуть языком в рот глубже, едва ли не выпить душу, ощутить срывающееся дыхание, позже — его нехватку и сдавленное мычание, переходящее в тихий жалостливый всхлип, то ли просящий прекращения, то ли продолжения. Руки, до боли сжавшие плечи чародея, и просящий, ошалелый взгляд указывали на второе. Он не заставил ждать.

Дав возможность отдышаться, перешел чуть ниже, коротко касаясь щеки, и с упоением прильнул к шее, болезненно, почти не контролируя себя, прикусывая мягкую бледную кожу и зализывая нанесенные увечья, — а сам подрагивал и сбивчиво, рвано дышал, сходя с ума от той добродушности, простоты и доверчивости, которая когда-то обещала сорвать его с цепи и лишить разума напрочь. Сорвала и лишила. И потому, не отрываясь от бешено пульсирующей артерии на шее, прошелся рукой по плоскому животу; обвел кончиком указательного пальца ямочку пупка, спустившись ниже, дернул незатейливую шнуровку и легко сжал холодные тонкие пальцы на ровном стволе давно уже эрегированного, пульсирующего, липкого от выступившей смазки члена. Аскель дернулся с рваным вздохом, вжимаясь лицом в плечо Блэйка, крепче обнял его — только бы не сползти на пол, ведь ноги уже не слушаются, а в висках стучит и колотит. Всего несколько движений. Он кончил даже раньше, чем то предполагал и чародей, и он сам. В первый раз — от чужих рук.

Ярко-голубая вспышка. Раскат грома и шорох непрекращающегося ливня. Его рубашка, с шелестом летящая на пол, и сам он, вдруг подхваченный сильными руками и опущенный на холодный шелк и взбитые пуховые подушки — все пропахшее чабрецом и кедром. Отблески пляшущего в камине пламени играют в темно-серых глазах Ифрита, затянутых мутной пеленой.

— Боишься? — едва различимый шепот прямо в припухшие губы, влажно блестящие в полумраке спальни.

— Боюсь, господин, — честный, сдавленный ответ; как подтверждение, руки, одержимо вцепившиеся в плечи.

— Не бойся. Я буду осторожен. Только скажи.

Аскель верит. Не может не верить.

Границы размыты, запреты — разрушены, и чародей аккуратно стягивает брюки со стройных ног, спускается ниже, придерживая бедра, не верит тому, что творит, мысленно проклинает советчика-Хантора, а сам проводит языком по виднеющимся сквозь полупрозрачную бархатистую кожу члена голубым венкам.

— Не своди ноги, — деликатно советует колдун юноше, легко разводя бедра. Тот лишь прячет взгляд. Умереть готов на месте от происходящего, и наставник чувствует это. Чувствует и мягко покрывает поцелуями горячий, влажный ствол, поглаживая рукой плоский, напряженный живот. — Ничего. Все в порядке. Расслабься.

Не желая отрываться, все-таки тратится на магию и шарит рукой по шелковой простыне, отыскивая перемещенное с тумбочки — склянку из темного стекла, заполненную холодной мазью, которую он явно намеревался использовать не по назначению. Отнюдь не шрам от ожога растирать. И потом, не сталкиваясь с ошарашенным взглядом — попросту не различил бы его, — медленно вводит еще сильнее похолодевшие пальцы в узкий, почти не поддающийся вход под захлебывающийся вдох. Вину заглаживают горячие умелые губы, сомкнувшиеся на побагровевшей головке. Аскеля выгнуло дугой, и поясницу свело судорогой. За окном снова сверкнуло. Ему дорогого стоило снова не свести ноги.

Он хотел видеть его лицо, отдал бы многое, чтобы рассмотреть истерзанные красные губы, мутный, абсолютно неадекватный темный взгляд с металлическим зеленым отблеском, это бледное веснушчатое лицо девятнадцатилетнего парня, рвано хватающего воздух от каждого поцелуя — в живот ли, внутреннюю сторону бедра или пах — искренне и впервые, задыхаясь от совсем еще новых, неизведанных ощущений. Но он мог чувствовать его. И слышать.

Блэйк входил постепенно, сдерживаясь из последних сил, придерживая парня под спину и шеей чувствуя обжигающее рваное дыхание. Пальцы одержимо впивались в бока, раздирая кожу. Он не ощущал этой боли. Только давление тугих стенок на член и жар худощавого тела снизу, которое колотила крупная дрожь.