Адепт (СИ), стр. 77

Блэйк приходил в себя очень долго, и на восстановление, хотя бы частичное, ему потребовалось больше месяца, который он получил на отдых и лечение. Аскелю же этот месяц был куплен, потому что силы у него восстанавливались фантастически быстро, и уже через несколько дней после того, как смерть Ифрита начала считаться ошибочной, он чувствовал себя абсолютно здоровым и полным энергии. Единственное, шрамы на спине казались непривычными, но сводить их он отказался наотрез. Чтобы запомнить. И однажды рассчитаться с Югом.

Огромное поместье на самом краю города, почти в предместьях, он полюбил с самого первого дня. В отличии от Наргсборга, оно было теплым, казалось, даже живым без холодных каменных стен, одиноких нескончаемых коридоров, лестниц и запаха фолиантов и плесени. К тому же к их приезду Мерида сотворила с новым жилищем настоящее чудо: одна, своими собственными руками привела его в идеальный порядок, такой, что нигде не было и пылинки, которую так люто ненавидел мрачный, вечно недовольный всем хозяин.

Хозяин и сам рвался в бой, тот, что касался новой жизни без Наргсборга, и потому едва ли не в тот же день, когда ему удалось подняться на ноги, городским мастером был принят заказ на новый клеймор, который следовало перекупить у гоблинов и приладить к Ифритовой руке, а с запада, с их равнинных степей, гнали пару жеребцов: гнедого и угольно-черного. Тех, что по скорости давали фору любой кавалерийской лошади даже из элитных отрядов.

И, казалось бы, в кои-то веки все наладилось: чародей все еще восстанавливался, Аскель зависал в библиотеке, до отказа заваленной фолиантами, иногда даже практиковался, в тайне от наставника, конечно, и война пока что их не касалась. В поместье было тихо и уютно, на душах — спокойно, да только колдун свое обещание не сдержал.

Он еще ни разу не подошел к адепту. А тогда, перед уходом, обещал быть рядом. Аскель был рад хотя бы тому, что чародей просто жив, что его раны медленно, но верно стягиваются, а зрение постепенно возвращается, и даже волосы отрастают, пусть их длина за месяц толком и не успела измениться.

И все-таки что-то между ними изменилось.

Блэйк понимал, что его Хильдебраннд вырос, что в нем, кажется, уже ничего не осталось от мальчишки-простачка, и каждый вечер к нему в комнату заходил не ребенок, а с недавнего времени девятнадцатилетний юноша, молча задергивающий шторы, желающий доброй ночи и не напрашивающийся остаться до утра. Ифрит был ему благодарен. Потому что чувствовал свою вину, которую, как признался себе, вряд ли сможет загладить. Все пошло не так, как он предполагал, и если в мыслях рассчитывал на совместные дни, вечера и ночи, то в действительности они изредка пересекались в поместье и регулярно перед сном, совсем на чуть-чуть, на какое-то мгновение.

И однажды, в один удивительно холодный и противный день, они столкнулись, в день, когда чародею откровенно надоело держаться на расстоянии. Как оказалось, адепту тоже.

***

Глубоко задумавшись над чертовски раздражающим положением дел, Блэйк, бормоча себе под нос что-то неразборчивое, но произносимое с душой и чувством, брел по коридору в сторону своей просторной комнаты с теплым камином с серьезным намерением лечь спать. Как бы ему не хотелось быть спокойным, это легкое, скорее даже невесомое чувство покинуло его, покинуло еще тогда, когда он смог уловить в темном проходе знакомый свежий запах, ведущий прямиком в собственные покои.

С беспокойством смешалось и раздражение. Донимало абсолютно все.

Почти полное отсутствие магической энергии в теле не позволяло пользоваться даже примитивными чарами, и потому человек огня, властелин пламени и жара, бесконечно замерзал и старался вообще не вылезать из-под одеяла, а сейчас пришлось. То старая подруга рысь скребла острыми когтями в двери поместья и просила укрытия от ненастья, бушевавшего на улице с полудня. Время близилось к полуночи.

С самого утра до земли сквозь плотные свинцовые тучи не добрался ни один лучик света, и на улице окончательно похолодало. Сквозь крохотные щели в оконных рамах в дом проникал ледяной ветер, ощутимо сквозило, и невесомые занавески часто поднимались в воздух. По окнам и крыше барабанило уже несколько часов. Одна гроза сменяла другую. Ливень накрывал Вранов и предместья, небо то и дело светлело, когда в нем взрывались голубыми вспышками молнии, и через мгновение фундаменты домов дрожали от оглушительных раскатов грома, раздающихся прямо над головой. Как на зло, камины в поместье забились, и воспользоваться можно было лишь тем, что был у чародея в комнате. Иногда он откровенно завидовал старушке Мериде, которая поселилась в нескольких минутах ходьбы от него. У нее-то было всегда тепло.

По мере того, как чародей приближался к себе, аромат ландыша и озона лишь усиливался, извещая о том, кого именно можно ожидать за дверью. Реввенкрофт не сомневался, толкнул дверь от себя и молча прошел в теплую темную комнату, главным украшением которой была огромная, массивная и немного грубая кровать, заваленная подушками. Шелковая простынь слегка блестела в свете камина. Аскель сидел в кресле перед огнем, спиной к двери, плотно закутавшись в меховое покрывало; он уснул, сам того не ожидая. Наставник сделал несколько шагов вперед и замер. Нет, не удержаться…

Не удержаться, чтобы не склониться ниже и не вдохнуть аромат мягких, темных, чертовски непослушных волос, прикрывая серые, лишенные сверхъестественного блеска глаза. Адепт почувствовал. Вздрогнул. Но не повернулся.

— Тебе холодно? — шепнул в затылок чародей.

— Вы же знаете, — сонно и растерянно проговорил парень севшим голосом, — я мерзну по ночам.

— И потому пришел ко мне?

— Простите, я могу уйти, если вы хотели отдохнуть и…

— Останься, — прервал его Блэйк и опустил холодные руки на его плечи. Пальцы срослись больше двух недель назад стараниями Аскеля. — Я… как бы выразиться… Черт возьми… Я чувствую вину перед тобой, потому что не сдержал своего обещания, и ты прекрасно об этом помнишь. Но не говоришь ни слова.

Адепт промолчал, растерялся, и меха упали с плеч, открывая перед почти невидящим взором Ифрита худощавый торс, обтянутый полупрозрачным батистом зашнурованной на груди рубашки. Чародею не нужно было иметь хорошее зрение, чтобы понять, каким потерянным сейчас был металлически-зеленый взгляд, в котором отражался огонь. Холодные руки ощутимо прошлись по плечам, предплечьям, и тонкие длинные пальцы, на которых в кои-то веки не было ни одного кольца, опустились на подрагивающие кисти.

— Что такое? — чуть улыбнувшись, спросил чародей. — Ты так дрожишь.

— У вас руки, как у трупа, — отмахнулся юноша, чувствуя, как загорелись выступающие скулы.

— Ну уж прости, — холодные пальцы перебрались выше, опустились на шелковистую кожу шеи, и горячие тонкие губы коротко коснулись ямочки за ухом, — у меня нет возможности разогреть их с помощью чар. Позволишь? — прозвучал очередной вопрос, а между тем руки Блэйка перебрались на худощавую грудь, накрывая шнуровку.

Ответом стал неуверенный и едва заметный кивок. Ему было достаточно и этого.

На мгновение в комнате стало светло, как днем, в ту же секунду помещение поглотил непроглядный мрак, разбавленный теплым каминным светом, и по небу разлился ревущий раскат грома. Недавно унявшийся дождь начался снова, по стеклу забарабанили первые крупные капли, и вскоре поместье накрыл сплошной ледяной ливень. Легкие, полупрозрачные занавески поднялись от сквозняка. Кожа юноши покрылась мурашками. Отнюдь не от холода.

Тонкие пальцы ловко и сноровисто вытаскивали ниточки из петель, кончиками касались горячей худой груди, от чего парень вздрагивал и поджимал губы, прикрывал потемневшие во мраке комнаты глаза и молил Богов, чтобы не вскрикнуть от странного чувства, горячей волной разливающегося по телу и бьющего в виски. Блэйк совсем незаметно усмехнулся — сердце и у него, и у его адепта билось, как сумасшедшее. Холодом рук властелин огня почувствовал каждый миллиметр отощавшего торса, эту ямочку на груди, выступающие ребра, темную дорожку волос, уходящую под ткань обтягивающих длинные ноги брюк, затвердевшие от сквозняка, проникнувшего в комнату, розовые соски, от прикосновения к которым парень непроизвольно вздрагивал и, прикрывая глаза, кусал влажные губы. Наверное, именно сквозняк выдувал из головы остатки здравомыслия.