Адепт (СИ), стр. 74

Он сорвался. Поцелуи стали жестче, но от того лишь приятнее и умопомрачительнее; теперь на бледной тонкой коже проступили багровые пятна, аккуратные следы зубов, не укусы, так, щипки; руки не избегают желанного тела, а ласкают его же в местах, так требующих внимания пальцев. Странно: не слышать низкого голоса беловолосого, когда собственные руки уверенно ласкают предельно напряженную, возбужденную плоть, но телепатические «прошу, чуть быстрее», такие отрывистые и сбитые, вышибают опору из-под ног, а мысли крушат в прах.

— Так… хорошо, — рвано дыша, нашептывает Давен в блестящую от влаги шею и резко замирает, кажется, вообще на мгновение теряет связь с внешним миром, но остается в объятиях некроманта.

«Чертовски», — подтверждает голос.

— Я устал, — признается парень, целуя бледную щеку Хантора, — можно, проваляюсь все утро?

«Разумеется».

— Ты правда не злишься?

«Будешь доставать глупыми вопросами — разозлюсь. Спи давай».

Будто только и ожидая приказа к отбою, адепт засыпает почти сразу, не отпуская сильной руки некроманта.

Луна все так же освещает комнату призрачными мерцающими лучами, и беловолосый отчетливо видит до безумия любимое лицо, эти темные, чуть подрагивающие во сне ресницы, прямые брови, сухие теплые губы, которые он еще долго не сможет поцеловать. Зато дотронуться — может. И дотрагивается, а неисправимый халтурщик-Давен целует кончик указательного пальца. Все-таки не спит, паршивец.

— Доброй ночи, Могильщик. Я его до последней косточки разберу.

…А утром оба узнают о смерти Блэйка. И Хантор разбивает зеркало, занимающее всю стену…

***

Блэйк всегда был реалистом и в чудеса никогда не верил. Да и зачем? Вот, казалось бы, взять его обыденную жизнь, холостяцкие будни в Наргсборге. Он наверняка знал, что ждать от того или иного дня. Каждое утро вставало солнце, заливая алым светом обшарпанные холодные камни, в полдень поднималось на самый центр неба, а ближе к вечеру неумолимо опускалось на запад и топило замковый двор и растущие в нем старые деревья в рыжем пламени. Так было всегда. Иногда к нему кто-нибудь заходил: совсем редко, бывало, месяцами на версты вокруг не было живой души, но случалось, что путники просили переночевать и ночлег получали. Еще реже наведывался Персифаль. Чудес не было.

Чудо не случилось даже тогда, когда из объятого огнем Грюнденберга его забрала Сиггрид Саллиманн. То была случайность, цепочка событий, которая обрастала новыми деталями, медленно развивалась, а потом полетела вниз, как ком снега с горы — в разы быстрее, чем когда бы то ни было. Чародейка всего-навсего по случайности оказалась в городе, даже не планировала ехать туда, неудачно телепортировалась, потому что проводящие камни были недостаточно чистыми, и рухнула с неба прямо на одинокое дерево на окраине, чуть не сломала ногу и потом еще долго прочесывала длинные волосы, вытаскивая из прядей листья и тоненькие веточки, а потом вдруг подумала, что неплохо было бы остановиться в городе — быть может, неспроста она сюда попала?

Так и оказалось.

Ее многие знали, угадывали в толпе по копне черных волос и высокому росту, слишком высокому для женщины. И красивым карим глазам, в которых человечности было в разы больше, чем у ее братии. К тому же, Сиггрид к народу была чуть ближе, чем остальные, в основном тем на жизнь и зарабатывала, что помогала то тут, то там, хотя и на великие свершения шла с высоко поднятой головой, колдуньей была, пожалуй, очень даже могущественной.

И тогда, около трех утра, когда летняя ночь начинала развеиваться, ее скрутило в кровати от бешеной эманации, сдавливающей виски и грудь. Она рванула из постоялого двора сразу же, знала, что опытные чародеи никогда таких всплесков не допускают, а ей навстречу уже бежали люди с просьбами о помощи — едва ли не пятая часть города горела, и черный едкий дым заволакивал сереющее небо. И она, конечно же, незамедлительно пришла на помощь, каким-то образом смогла выследить источник такого катаклизма и подавить могущественные чары, появившиеся невесть откуда. Потом отмахнулась, что желает проверить кое-что еще, спешно ушла вглубь города в поисках магического следа, но заплутала, хотя окрестности до этого помнила.

И наткнулась на два тела: одно — обезображенное, мужчину с торчащим в горле ножом, другое — мальчишку, похожего на вороненка, растрепанного и черного, с короткими, жесткими угольными волосами и переломанными пальцами. След от третьего тела ее чародейское зрение различило, но человека здесь уже не было. Быть может, пришел в себя и убежал? Кто его знает. Лежит теперь где-нибудь третий покойник и дожидается, когда его найдет стража. Извечное и привычное.

Чародеи бесплодны, все, как один. Соль в том, что кому-то это было безразлично, а другие душу были готовы продать, чтобы стать родителями. Стоило Сиггрид только увидеть мальчика, как в сердце ощутимо кольнуло, они ведь были так похожи… Знак? Определенно. И потому она в то же утро забрала вороненка в Наргсборг и через несколько дней лично приехала к Вестейну с просьбой забрать тогда еще совсем юного Блэйка к себе. И получила добро.

Это не было чудом. Всего лишь случайностью.

Или Предназначением? Скорее даже так. Главное, не чудом — Блэйк бы и сам не поверил.

И потому реалист лежал возле дерева, прижимая переломанные пальцы к кровоточащей ране на боку, уже не видел ничего, кроме кромешной темноты, ослеп полностью и отчетливо понимал, что это конец, окончание его бессмысленной жизни и бессмысленного пути, на который он потратил все свои сто семь, почти сто восемь лет. Он знал, что Нерейд уже сбежала и теперь будет скрываться: возвращение в круг магистров Вальдэгора слишком рискованное действие после дезертирства.

Огонь мучительно-медленно подбирался все ближе и ближе, лениво пожирал деревья и потирал руки в ожидании более изысканного трофея, настоящего чародея, даже еще живого, не сопротивляющегося холодным объятиям смерти. Блэйк сдался, потому что в чудеса не верил, а сил сделать невозможное совсем не осталось. Даже если он и смог бы подняться, его магические сенсоры больше не работали, и зрение его оставило, кажется, уже навсегда. Мало того, что в боку резало и жгло, так еще и шрам на правом плече проступил в полную силу и начал болеть. Хуже и не придумаешь. Неужели его Предназначение — бесцельно прожить свой век и умереть под деревом, истекая кровью? Как оказалось, судьба готовила ему иную смерть, отличную от этой, отсроченную на много лет вперед. Что-то холодное и мокрое ткнулось в обезображенную кисть. Ифрит уже не реагировал. Да и какая ему теперь разница?

— Молодец, — прозвучал чей-то добрый, совсем незнакомый голос, — хорошая девочка.

Молодая, крепкая, пушистая рысь ушла от почти неподвижного тела и радостно подбежала к хозяину, как обыкновенная домашняя кошка, ласкаясь и облизывая его шершавые, грубые руки. Хозяином был седобородый высокий друид, обвешанный пучками душистых трав и корений. Смешанный аромат растений смешался с гарью и ударил в нос.

— Поднимайся, колдун, — доброта в голосе исчезла бесследно и сменилась холодной, раздраженной интонацией. — Убирайся из моего леса.

Блэйк не ответил, только вымученно качнул головой в сторону и зашелся кашлем, раздирающим легкие и отзывающимся болью во всем теле. Кровь из раны пошла сильнее.

— Вставай.

— Я не могу, — глухо, почти шепотом отозвался чародей, не пытаясь пошевелиться. — У меня нет сил. Ни капли.

— Поднимайся, если хочешь жить.

— Я ослеп, — надломленным, отчаянным голосом ответил Ифрит. Хотя, какой он после этого Ифрит? Человек. Смертный.

— Значит, ползи, как животное, как слепой щенок, делай, что хочешь, но подыхать здесь не смей!

Блэйк вымученно улыбнулся тонкими, некрасивыми губами, покрытыми еще не свернувшейся кровью:

— Смысл? Что тебе с этого?

— Заткнись и вставай. Давай же, колдун! Где все ваши сверхсилы? Только рушить способны? Поднимайся и иди! Я открою Переход.

Блэйк не понимал, совершенно не понимал, зачем старику помогать ему, тому, кто разрушил его лес, поджег его и выворотил деревья с корнем, а теперь, казалось бы, настал час расплаты за содеянное, он наконец-то умирает, и незнакомец вдруг пытается ему помочь? Смысл? Нет смысла. Есть Предназначение. Главное, не чудо.