Адепт (СИ), стр. 72

Аскель никогда не забывал о том, что его наставник запрещал черпать Силу из огня. Сам же Блэйк в свое время просчитался.

До боли знакомый замковый двор Наргсборга, тот самый, в котором юноша знал каждую пядь. Но тот двор отличался от того, каким его видел адепт: ни зарослей, ни разбитой черепицы на крыше, ни обшарпанных стен — везде идеальный порядок. Стриженые лужайки, благоухающие кусты белых, огромных роз, вековой дуб около балкона, от которого остался лишь гигантский пень. Стало быть, чародей был проще? Скорее всего, просто не хотел лишний раз заморачиваться.

А вот и он, шестнадцатилетний, тощий, вытянувшийся и непропорционально сложенный подросток с отросшими до плеч черными прядями тяжелых волос — стоит у пылающего в воздухе огня и тянет к нему правую руку, выпрямив длинные, тонкие пальцы. Он не успевает отскочить, прикрыться, вылетевшая на крыльцо Сиггрид Саллиманн в черном, декольтированном платье в пол — тоже, и огонь выходит из-под контроля, охватывая руку тогда еще адепта Касторовской чародейки. И шрам остается. Остается напоминанием о крещении огнем.

«Я закрыл дверь к той войне, Аскель. Знаю, что тебе тяжело видеть это, ты ведь… ты ведь еще совсем молод, да и не изверг я, стараюсь не быть им. Не покажу. Но расскажу. Мне девятнадцать было, когда угораздило попасть на поле боя. В отличии от тебя, меня откупить могли, но, думаю, ты понимаешь, что я сказал на этот счет. Пожалуй, ты неплохо знаешь меня. И я попал на поле битвы, попал, черт возьми, и потерял всех, кого только мог: и госпожу Сиггрид, и Кастру, на которую в свое время имел планы, и Вильфреда — знакомого паренька из диверсионного отряда. Там же полегли шестеро магистров. Среди них, кстати, Рэгинн был, наставник Хантора. Если бы не тот факт, что чародеи бесплодны, я бы решил, что они прямые кровные родственники: похожи были, как две капли из одной реки. Они все там полегли, а я выжил. Но чисто формально. Потому что душа умерла там, когда мне было девятнадцать. Знаешь, мне все-таки удалось забрать у Юга почти равноценную плату: это я разнес пехотный отряд под командованием Альафтара числом в пятьдесят душ. Между нами: пусть это останется тайной. Я не ищу славы…

Они звали нас варварами… Дикарями, монстрами, чудовищами без душ. И сами были такими же. Мы — люди, живые, те, кто готов за свою шкуру глотку перегрызть. Южане вошли на наши земли, они жгли, насиловали, грабили, казнили. Вырезали людей, как скот, сваливали тела в колодцы, даже не присыпали землей. Все это гнило, разлагалось на солнце. От жужжания мух закладывало уши. Но разве их это касалось? Они разоряли могилы и склепы. Занимались мародерством, подрывали жальники. Юг был уверен, что мы не отвоюем своего, потому и стирали напоминания о существовании северян. Мы были монстрами. Чудовищами без душ. Ровно так же, как и они».

Потом — место, которое трудно было представить себе даже в самых странных и бессмысленных снах. Бескрайние чертоги темного, древнего замка с уходящими в свинцовые клубы туч тонкими шпилями и бесконечными башнями. Холодный, фосфорно-зеленый свет в резных окнах, черные тени, мелькающие то близко, то далеко, безжизненный огонь в тяжелых канделябрах, пустота, безнадега. Аскель никогда не видел ничего подобного, даже не мог предположить, где конкретно или приблизительно находится это мрачное место. Все потому, что ни на одной карте мира замка не было. Это был мертвый остров мертвой жизни, затерянный в Переходах. Именно здесь обитали утерянные Боги — Скильфы, те самые прародители Огня, потерявшие свой первозданный, материализованный облик. Сбитые в бесформенную тучку в черных рваных балахонах существа, пугающие блеском инфернальных глаз.

«Я искал их двадцать лет. Еще шесть — постигал тайны огненных чар. Впрочем, мне это не помогло, если сейчас ты видишь Скильфов моими глазами».

«Теперь — последняя глава, о которой я, кажется, должен поведать тебе, — снова прозвучал глубокий, чуть с хрипотцой голос, — Нерейд… Нерейд сказала слишком много возвышенных слов. По правде говоря, плевал я на то, что она чешет языком, смолчал бы, если бы не твоя реакция. Не быть же тебе, в конце концов, обманутым, не так ли? Я бы не простил. И ты… Ты тоже не прощай обмана. Никогда».

И перед Аскелем проносятся все те дни, что он провел в Наргсборге: совсем мельком все то, что происходило при свете дня, подробнее — ночи.

Вот тот самый день, когда он узнал, что его господин — анимаг, причем далеко не последнего разряда. Тот холодный, проливной дождь, грязь, Блэйк, обругивающий чужих матерей и вообще все, что движется и стоит на месте. Чародей не говорит с ним, выглядит подавленным, убитым. Внезапно перед глазами день бежит назад, летит с головокружительной скоростью, да так, что все смешивается в огромное пестрое пятно, и вот уже не замок возвышается на холме, а черный лес лежит на размытой дождями земле и тихонько поскрипывает взмокшими, разбухшими от влаги ветвями. В тени два человека: один высокий, определенно больше десяти пядей (примерно сто девяносто сантиметров), другой — совсем низкий, достает первому лишь до груди и сейчас что-то возбужденно высказывает, активно жестикулируя руками, а высокий молчит и совсем чуть-чуть ухмыляется тонкими бледными губами — паскудно, как и всегда. То Нерейд пытается убедить принципиального бездельника и эгоиста Блэйка в том, что видному человеку негоже жить холостяком и являться одному в свет. Да и кто же он такой, этот лентяй и сумасброд, чтобы отказываться от такого потрясающего и заманчивого предложения? Неужели дурак? Отнюдь. Просто тот, кто учится на ошибках и измен не прощает. А ухмыляется потому, что не слушает продолжительных тирад, а вспоминает, как выбросил когда-то из окна пойманного любовника, а чародейку выволок на плече, замотав простынкой, как рыбу в сеть, и бросил на крыльцо.

И так еще несколько раз: вот Блэйк рвет и сжигает письма, вот дает отворот-поворот синему вихрю, выводит ее из себя в купальнях и бросает на пирушке в Вальдэгоре, в тот же день, когда произошла знаменитая резня. И последняя их встреча, от которой у Аскеля по спине пробежали мурашки: Нерейд на Седом.

Да, чародей пропадал, пропадал часто, уходил слишком рано, а возвращался слишком поздно, далеко за полночь. И если его блуждания по песчаному берегу все те дни были одинокими и бесцельными, то однажды он наткнулся на человека в темно-синем плащике, отороченном белым мехом песца; человека, у которого были слишком знакомые каштановые волосы и пронзительно-синие, васильковые глаза. Чародейка ждала его на берегу моря, сидела на выброшенной прибоем коряге и собиралась с мыслями. Увидев Ифрита, подскочила с места и кинулась ему на шею, выбивая из равновесия, и прильнула с тонким, бледным губам, которым была так свойственна паскудная ухмылка…

— Блэйк, я ведь люблю тебя! — отчаянно выпалила она, вжимаясь миниатюрным, размалеванным личиком в широкую грудь, — идем со мной, прошу! Если ты откажешь… Жить тебе не позволят…

— Прости, — короткое, совершенно лишенное всяческих эмоций. Мертвое. Реввенкрофтское.

— Но ведь раньше… раньше ты любил меня! Мы были вместе, и все было так хорошо, так… так…

— Времена меняются. Приходят новые люди.

— Ах так! — вспылила чародейка, — так, да? Променял меня на очередную потаскуху? Кто она, черт возьми? Назови имя, Блэйк!

— Бывай, — бросил колдун, уходя в сторону перекошенной лачуги, — быть может, свидимся.

Нерейд рухнула коленями в серый, сыпучий песок и бессильно опустила холеные ручки. Выбившиеся каштановые пряди упали на лицо, скрывая непонимающий синий взгляд.

— И все же? — прокричала она в след.

— Тот, кто дал мне больше, чем кто-либо еще.

Воздух дрожит, переливается бледно-голубым, а потом в глаза бьет ослепительная вспышка. Чародейка навсегда телепортируется с Седого моря.

«Мне больше нечего сказать тебе, Аскель. Совсем нечего. Ты видел все — всего меня, такого, какой я есть на самом деле. Видел, с какого дна меня притащили в чародейскую роскошную жизнь, каким я был и каким стал. Да, если ты все-таки добрался до моей крови, я, скорее всего, покойник. Но чтобы ты знал, с тех пор, как ты появился в моем замке, Нерейд больше не легла в мою постель, как и кто-либо еще. Тебе одному решать, как ко мне относиться после всего этого. Я не сужу тебя. Не посмею сделать этого. Но если мне каким-то чудом удастся увидеть тебя хоть еще раз, пусть на краткое мгновение, я скажу то, что должен был сказать уже давно. А пока… пока что воспоминания Блэйка Хильдебраннда кончаются».