Адепт (СИ), стр. 71

Как оказалось, Асгерда в кабинете не было. Только записка на столе, а рядом — граненый хрустальный флакончик темной чародейской крови.

«На просмотр воспоминаний уйдет много времени. Устройся где-нибудь, где тебя никто не побеспокоит».

Аскель вышел из мрачной комнаты без окон. Этот Вальдэгорский замок, поистине огромный, явно располагал каким-нибудь укромным уголком, и его чародейский взгляд отыскал такое место: маленькую пустующую комнатку, запирающуюся изнутри на замок. Судя по слою пыли на столе, сюда никто не заходил уже долгое время.

Паренек с ногами забрался в глубокое кресло в углу комнатки, без колебаний откупорил флакон и залпом осушил его. На удивление, чародейская кровь не свернулась, хотя стала холодной.

Сначала он не заметил каких-либо перемен. Совершенно.

Перемены начались спустя несколько минут.

Тело свело судорогой. Очертания комнаты помутнели, поплыли перед глазами, а сердце бешено заколотилось, да так, что застучало даже в висках. А после — кресло будто вышибло, а ощущение собственного тела и вовсе пропало. Непроглядная, холодная тьма…

И обшарпанная дверь где-то впереди, совсем маленькая, но увеличивающаяся по мере приближения к ней.

«Открой ее, — прозвучал знакомый, глубокий голос, — и ты увидишь, каким я был. Ты все поймешь. Я тоже… человек. Я живой, Аскель».

***

Он опустил ладонь на дверную ручку, нажал на нее, затаив дыхание в предчувствии чего-то такого, чего он не мог ожидать, и толкнул дверь от себя; та со скрипом открылась.

Темно-бордовые стены. Слишком много этого темного, глубокого цвета, погружающего в таинственный полумрак, в котором слышится скрип кровати и протяжные громкие стоны. Запах дешевого кислого вина, от которого перехватывает дыхание. Казалось, воздух полностью состоит из переплетения ароматов низкосортного алкоголя, застиранных простыней, мыла и пропотевшего человеческого тела. Аскель стоит посреди бордовой комнаты. И откровенно дивится тому, что полураздетые женщины не замечают его, а потом вспоминает, что его здесь нет: в этом странном месте находится лишь его астральная проекция, он смотрит на окружающую действительность ровно так, как и смотрел когда-то Блэйк.

Бордель.

Дешевый бордель с дурной славой, каких в Грюнденберге было тогда достаточно. Когда? Лет девяносто назад. Сам Блэйк стоит впереди, чуть-чуть дальше, возле темной стены, обтянутой бархатистой тканью, которая местами давно уже протерлась. На старых, потрепанных временем и молью гобеленах почти не различимы изображения наяд, дриад и сатиров. Сейчас тот взрослый мужчина всего-навсего четырнадцатилетний мальчишка с угольно-черными короткими волосами и серыми, отрешенными глазами. Но… Но его руки…

Пальцы сломаны. Перебиты все десять, и, хотя кости, кажется, успели срастись, на руки страшно смотреть. На скуле красуется багровая, припухшая ссадина.

«А вот так, Аскель, меня воспитывали. Так учили уму-разуму, прививали любовь к вере. Каждый день поднимали чуть свет, если я не сбегал раньше, усаживали за стол, брали в руки трость и учили молиться, говорить с Богом и любить его. Он, видишь ли, якобы ценил меня и мою смиренность. Ты знаешь, как объезжают лошадей? Их морят голодом, лишают воды, пытаются сломить. Секут плетью, колотят так, чтобы выбить непокорность, издеваются до тех пор, пока замученная скотинка не смирится. А мне ломали пальцы. И я все не подчинялся и срывал с шеи символы веры. Я стал жестоким не потому, что это моя черта характера. Это приобретенный рефлекс. Жестоким меня сделал отец».

— Мам? А Стиг еще не вернулся?

В ответ истошный скрип кровати и шушуканье шлюх, притихших в укромном уголке — отдыхают, ждут клиентов. Остриженный монах с тупым овечьим взглядом выходит навстречу мальчику. У него такие же серые глаза. Разница лишь в том, что Блэйк взором испепелял. Изначально.

«Всмотрись в это лицо. Хорошенько всмотрись. Понял, наконец? Я изначально был проклят половиной города, грешное создание, рожденное из греха, каково? Сын первой шлюхи на Грюнденберге и священника, «праведника Божьего». Теперь понимаешь, почему я молчал? Осознаешь это? Как я мог говорить, кто я, когда сам мечтал забыть об этом, а память все не подводила? Каждый в этом городе был уверен, что я пай-мальчик, кроткий агнец, хлопающий ресницами, окруженный заботой отца-монашка. Что пальцы мне раздробило камнем, а спина иссечена плетью, наверное, сама собой, не знаю. Они были уверены в его доброте и милосердии. Он на самом деле был таким. Но не по отношению ко мне. Я не должен был рождаться. Пойми, у меня не было сил рассказывать тебе об этом».

В ответ тихое «да». Но Блэйк уже не услышит… Где-то далеко, в лесах или ущельях, на берегу моря или в бескрайней степи покоятся останки могущественного когда-то чародея. Пепел на ветру. И черный, матовый огарок…

«Ступай дальше».

Аскель покорно идет, проходит сквозь бордовые стены мимо той самой женщины в постели с выцветшим балдахином. Блэйк был едва ли не ее копией. Он не был похож на отца. Ни капли.

Теперь он видит новое лицо, молодого парня лет двадцати и все того же мальчишку-чародея со сломанными тонкими пальцами. Тот, кто старше, совершенно не похож на него, не имеет с ним и единой общей черты, но Аскель явно осознает, что связь между Блэйком и безымянным крепка. Глубокий голос подсказывает, что рядом — Стиг. Его старший брат.

В тот день Стиг вернулся. Пришел на несколько минут, тихо проговорил младшему несколько торопливых, сбивчивых фраз, кое-как разъясняющих что к чему, и ушел, чтобы больше никогда не вернуться.

А дальше — непроглядная тьма. Теплая летняя ночь, сонный город, отдаленный лай собак, эхом разливающийся по опустевшим улицам, скрипучие ноты сверчков и блеск мертвых, высоко расположенных редких звезд.

«В тот день Стиг сказал мне, что уходит. Что идет в наемники, потому что не может жить в Грюнденберге, но совсем скоро, через год-другой, заберет меня, и тогда этот нескончаемый ад закончится, а я свободно вздохну. Вот, вот, смотри сюда, левее, туда, в переулок. Здесь — причина того, что меня угораздило стать чародеем. А еще — причина ненависти, лютой ненависти к вере. Ненависти к семье и отцу».

В кромешной темноте различим силуэт Блэйка. Он тихо крадется в ночи, стараясь избежать уличных бродяг, спешит домой и становится свидетелем того, чего не должен был видеть.

Стига убили на его глазах.

Точнее, убил. Всего-навсего один человек… В длинной черной рясе, с сумкой через левое плечо. Лысый, с рыбьим глупым взглядом, который поначалу мог казаться попросту безобидным, а в самом деле был холодным, волчьим, озлобленным, как зимняя лютая пурга. Он прокрался сзади, вышел из тьмы подворотен подобно призрачной тени, и Аскель вскрикнул, но его никто не мог услышать: ни монах, ни Стиг, ни Блэйк, ни одна живая душа в городе, который заволокла глухой пеленой теплая, пропахшая солнцем и травами ночь.

Стиг рухнул, как скошенный ржаной колос, рухнул тихо, без крика, вздоха и даже не дернулся, когда в спину вонзился острый, мясницкий нож, вытащенный монахом из сумки со священными писаниями. Алая кровь пролилась на избитую ногами горожан землю, и только тогда совсем еще юный мальчик с угольно-черными, взъерошенными, как у обозлившейся кошки, короткими волосами обернулся и приковал взгляд к неподвижному телу брата и монаху, застывшему с окровавленным ножом в руках. И тогда Сила нашла его, огнем влилась в занятое безумием сознание и стремительно вырвалась на свет, сжигая все, что так люто возненавидел новый властелин. Переломанные пальцы не предоставили возможность сжечь город целиком.

В середине ночи десятки людей тушили бордели и храмы, а тело лысого монаха нашли под утро; точнее, не тело, а обезображенный шмат мяса, который опознали по кольцу-печатке на указательном толстом пальце. Глаза были выжжены, руки — сломаны, а в горле торчала рукоятка вбитого на всю длину лезвия ножа. Тело Стига унесли чуть раньше.

«Через трое суток я очнулся уже в Наргсборге — отмытым, перебинтованным с ног до головы, но с целыми пальцами и новой фамилией. Я был Хильдебранндом, юноша. Только, боюсь, тогда, едва ли не столетие назад, она вызывала прямые ассоциации с уличным оборванцем, паршивым ребенком шлюхи и монашка. Госпожа Сиггрид… Понимаешь, она мне мать заменила, которой, по сути, никогда у меня и не было. Та сгорела живьем, воспоминания о ней погибли в ту же ночь и, признаться, больше не беспокоили. Так бывает, Аскель. Так случилось со мной. Я не хотел помнить, да и нечего было вспоминать. Следуй далее. Ты ведь видел шрам на моем плече».