Адепт (СИ), стр. 70

На руках лежал плащ. До боли знакомый плащ, а, точнее, то, что от него осталось — обгоревшие лоскуты тяжелой грубой ткани и сожженный мех серебристых лисиц. И сверху — осколки.

Сияющие в вечерних сумерках осколки полутораметрового клеймора, который Блэйк всегда держал при себе, даже тогда, когда парень впервые увидел его.

— Блэйк Реввенкрофт мертв. Теперь его владения и все его состояние принадлежат тебе. Мои соболезнования, Аскель.

Персифаль взбесился первым. Аскель готов был лишиться чувств. Он никогда не думал, представить не мог, что в нем может все разом оборваться, за мгновение перегореть… Теперь же ощутил в полной мере. А когда окончательно осознал тот факт, что его господин больше не вернется, не смог сдержать то, что рвалось наружу.

Его пришлось сдерживать. Лишить сознания. Обвешать блокирующими камнями и накачать магией.

А потом люди пошли тушить пожары. Окрестные дома загорелись.

Комментарий к Глава двадцать третья: «Осколки»

А вот если бы предупреждения “смерть персонажей” не существовало в природе, я бы смог замутить нехилую интригу.

Все еще будет.

Без паники и обмороков.

========== Глава двадцать четвертая: «И черным углем остыл и остался жить» ==========

«Расскажи мне, как плакали струны,

Как горели стихи, оставаясь в сердце навек,

Как в глазах отражался пламень безумья,

И как в страшных мученьях во мне умирал Человек.

Пусть сотрет мою память холодный северный ветер,

И дороги усталую душу от ран исцелят,

И уходит в беззвездную полночь Воин Рассвета,

Унося свою боль, и без права вернуться назад.» *

В тот раз Аскелю показалось, что удары кнута были божьей милостью и даже рядом не стояли с тем известием, что его наставник погиб. Да и что ему эти удары? Эти двадцать четыре полосующие спину отметины, которые благодаря расчудесным чарам расчудесных имперских лекарей сойдут с кожи так же быстро, как и появились? Ровным счетом ничего. Лишь кровоточащие царапины. А сейчас… Сейчас это ощущение утраты нельзя было с чем-то сравнить. Даже слова Блэйка о том, что убить его не так уж и просто, совсем не помогали — его неизменное оружие было разбито вдребезги, а плащ сожжен.

Он не смог уснуть за всю ночь. И дело было далеко не в том, что половина раненых изрядно донимала храпом и стонами боли, нет. Мысли о том, что чародей не вернется, жрали мозг и выворачивали наизнанку, выкручивая конечности из суставов. Ощущение того предсмертного поцелуя сводило с ума. Хотелось выть, как израненный волк на луну, да только сил на это не было. Желания наложить на себя руки — тоже. Он ведь просил не делать этого, обещал, что достанет с того света, чтобы в полной мере показать, как дорого могут обойтись глупые ошибки.

Белые стены стали золотисто-красными в лучах чистого, ясного рассвета, что совершенно противоречило уничтоженному сознанию, в котором ревела буря, выл ветер и хлестал непрекращающийся ледяной косой дождь. Даже соловей за окнами распелся. Аскель метнул озлобленный взгляд на серую пташку, и та, оцепенев, свалилась с ветки. Ну, хотя бы не донимала заливистыми напевами. Еще бы пронзительно-яркое солнце погасить и голубое небо окрасить в кобальт: так наверняка станет лучше.

Персифаль все еще спал, хотя до глубокой ночи беспокойно ворочался в постели. Его почти не было видно под ворохами одеяла — только медно-рыжие прядки коротких волос и бежевая кость руки, обрастающая сухожилиями, мышцами и сетками кровеносных сосудов — то еще зрелище.

Аскель тоже мог в полной мере ощутить прелести таких чар. Ему предлагали свести раны полностью, так, что не останется и единой полосочки.

Но он напрочь отказался. Решительно велел оставить все двадцать четыре рубца, как напоминание: отныне его любовь к Югу безгранична, сейчас — во сто крат сильнее. Он возненавидел их.

Отчетливо понимал, что бессилен против имперской армии, знал, что один в поле не воин, но чувство лютой ненависти и холодного презрения никуда не пропадало. По их вине после резни в Вальдэгоре Блэйк едва ли не погиб. По их вине тот заносчивый упертый Давен остался чуть жив, а над Катрин надругались, обесчестили ее, запятнали светлую девчушку грязью животного желания. Теперь стало лишь хуже. Причины для ненависти вытекали одна из другой.

Взять, к примеру, Нерейд.

И ладно бы, что Аскель просто не мог понять, что связывало его наставника с этой красивой, но исключительно паскудной особой, в голове не укладывался тот факт, что она знает о его связях с Блэйком. Каким образом она могла преодолеть все те защитные барьеры и многочисленные чародейские уловки, чтобы выследить их? Стало быть, она знала об их скитаниях по берегам Седого. Но от чего не напала там же?

Боялась Блэйка?

А, может, выжидала момент, чтобы избежать наказания за нападение на своих же? Ведь никто из чародейского Совета и империи в целом не знал о ее предательстве. А теперь, когда на границах не прекращались столкновения армий, и реки форсировались с Юга, у нее появился шанс действовать открыто: одним магом больше, одним меньше — кто заметит? Блэйк ведь даже не магистр и ни в одном из советов не заседал. Последнее приглашение в имперский элитный разведотряд он сжег, не читая, — то было начало зимы, еще тогда, когда между адептом и наставником была пропасть глубиною в вечность.

Сейчас же расколотая земля стягивала края, пропасть становилась все меньше и меньше, а теперь и вовсе — стала тонко чернеющей полосой шириною в половину шага. Переступить ее было все еще сложно, из черной раны на земле било пламя войны, но возможность взяться за руки предоставлялась. Это даже почти не обжигало.

Больше ждать он не собирался.

Поднялся с постели, прочно встал на ноги и направился туда, где его ждало искомое. Те, кто проснулся на звук шагов, сонным взглядом проводили перебинтованного юношу с темными прядями отросших, чертовски непослушных волос. Аскель был гораздо выше Катрин, которая дремала в плетеном кресле, готовая по первому зову прибежать на помощь, но оставался на голову ниже Блэйка. Иногда ему тоже хотелось быть таким же — красивым, с крепким телосложением, чтобы никто не мог назвать его мешком с костями. Площадь святой Нехалены отняла килограммы, возвращая к реальности: быть ему, Аскелю Бесфамильному, ныне Хилльдебранду, тощим, как один из излюбленных скелетов Давена.

— Почему ты поднялся? — непонимающе пискнула безликая серенькая Катрин, подскакивая в плетеном кресле.

— Я не при смерти, — сухо проговорил адепт. — Где Асгерд?

— Он… Господин никого не принимает, он очень занят и…

— Я не спрашивал, что он делает. Где он? — все так же сухо и отрешенно. Катрин не сводила глаз с отощавшего торса, перетянутого бинтами.

— Наверное, сейчас у себя, — сдалась девчушка, поправляя тоненькую косичку светлых прямых волос, — тебя проводить? Неважно выглядишь.

— Сделай одолжение. Но меня не трогай.

Девчушка поднялась с плетеного кресла и жестом позвала за собой.

Белые длинные коридоры казались единообразными и бесконечными, и ни одного стражника, на удивление, не было. Из огромных, высоко расположенных почти под потолком окон били красные рассветные лучи, по помещению порой пробегал холодный, донимающий сквозняк. В глазах резко почернело, и Аскель пошатнулся, опираясь рукой о ровно выкрашенную чистую стену. Катрин подлетела, хватая под руку.

— Я, кажется, просил тебя, — повернулся адепт.

— Это моя работа! — бойко ответила эта серая мышка, — таскать вас, недобитышей, по всем коридорам из-за глупых прихотей! Ты рухнешь, а меня, в лучшем случае, отчитают и нагрузят делами на всю ночь! Не будь таким упертым!

— Раз так, иди назад. Он близко: прямо, потом налево, третья дверь напротив восточного окна.

— Зачем тогда вообще просил помощи?

— Я не знал, — честно признался Аскель. — Но теперь знаю. Уходи.

Катрин хотела было повернуться, как совершенно случайно встретилась взглядом с парнем.

Она убежала, тонко вскрикнув, потому что такими человеческие глаза быть не должны. Ее напугал неестественный, холодный, как лед, зеленый металлический блеск.