Адепт (СИ), стр. 68

Только чем больше Блэйк жил с ней, тем сильнее чувствовал, как денежный запас пустеет, а гардероб и шкатулки сожительницы пополняются. Сами Боги уберегли его от женитьбы! Заключив союз, он не смог бы уже расторгнуть его.

Ей нужны были его деньги. Его многочисленные, постоянно пополняющиеся хранилища, ключи от мрачных комнатушек банков, в которых бережно лежали килограммы золотых слитков и мешки звенящих монет. То, что у нее было, уже не так забавляло.

Потом чародей стал вести учет. Обыкновенно не задумывался, сколько денег приходит в хранилища и сколько уходит, а как-то раз решил проверить, что да как, поручил Гриму объехать все банки, сделать подсчеты и принести ему результаты, а когда увидел бумаги, пришел в ужас: едва ли не половина бесследно пропала. Пусть, подумалось ему, пусть так. Это еще ничего. Он еще потерпит, ведь он же… любит ее, так?

Только любовь прошла. Прошла, как шторм на море — с грохотом, ужасами и не без жертв.

В тот день, когда Блэйк вернулся из недельной поездки в Вальдэгор на день раньше, внимание привлекли следы коня и сам конь — белой масти, чистокровный, прямиком с Юга, каких в округе было исключительно мало. Он и сам себе позволил лишь нескольких за всю жизнь, последним стал его вороной. Не долго думая, прошел на выводящий из себя скрип массивной кровати, его, между прочим, кровати, а потом — картина маслом: его мадам под прямым наследничком престола Южной империи. Он ни слова не сказал.

Молча выбросил незваного гостя из окна второго этажа, а на Нерейд набросил простыню, вырванную из-под нее же, взвалил брыкающуюся и вопящую чародейку на плечо и выставил за дверь, к возлюбленному, стонущему от боли в ближайших кустах. Через минут пять вынес на порог все то, что принадлежало сожительнице, да и что не принадлежало — тоже, особо не разбирал, а потом и сам уехал в старый, забытый уже им Наргсборг.

И исчез на семь лет.

О чем ни секунды не жалел.

Потом, конечно, уже не злился на чародейку, что было, то прошло, но измены не простил. Знал, что не сможет простить, а Нерейд все просилась назад. Деньги влекли, ее наследничек оказался непрямым, его место занял другой, а сам тот молодой южный принц за несколько лет постарел, пополнел и лишился власти. Блэйку же было всегда двадцать семь. И будет — еще много, много лет. Уж с чем, с чем, а со старением его магия боролась легко и безотказно.

Но думать о прожитых годах чародей не любил и потому все увереннее шел по горячим следам и терпкому запаху. Он уже не сомневался в том, что синеглазая прямо вела его к себе. Неужели она, со всем ее могуществом, позволила бы себе выдать местонахождение запахом? Отнюдь.

Вот веточка неестественно сломана, вот пара грубых ниток ее дорожной одежды повисла на суку, а здесь и вовсе — отчетливый, впечатанный в землю след ее каблука. Он, конечно, успел в жизни взять пару-тройку уроков профессиональной разведки от очередного армейского знакомого, но сейчас они были не нужны: идиот бы не заметил того, что по тропе прошел, а, точнее, прошла женщина. Женщина, от которой отвратительно пахло. Вот Аскель… его запах был тонким и приятным. Блэйк совсем недавно понял, что именно входило в этот свежий, влажный аромат: ландыш и, без сомнения, одна из первых весенних гроз с черным небом, раскатами грома, фиолетовыми вспышками молний и холодным ливнем. Почувствовать бы его снова…

…Но чародей замер на месте. Машинально сложил пальцы в готовом заклинании, сразу же нашел взглядом то, что выжидало его, кажется, уже некоторое время. Нерейд сидела на пне, кокетливо перекинув ногу на ногу, подтачивала коготок и злобно глядела на колдуна своими пронзительно-синими глазами.

— Жаль, не к ночи, дорогой друг, — прошипела она. — Ну что, перебросимся парой слов или сразу начнем убивать друг друга?

— У меня не так много свободного времени, — мягко ответил Блэйк, чем вывел из себя синеглазую. — Так что давай покончим уже с этим. Давно пора. Поверь, очередь к постели южан уже выстраивается. Быстрее освободишься. Если хватит дури.

— Да как ты смеешь?! — взвизгнула Нерейд, подпрыгивая на пне, — променял меня на сельскую шваль без рода и имени! От своего дружка переопылился! И имеешь наглость надо мной насмехаться!

— Не лезь в мои дела, — спокойно проговорил колдун, — тебя это не касается.

— Ах, вот как! Значит, выбирай, Блэйк, что с тобой потом сделать: закопать или сжечь и по ветру развеять? Ох, нет, слишком велика честь! Сдохнешь здесь, захлебнувшись собственной кровью, как вшивая собака сдохнешь!

«Не страшно», — мысленно усмехнулся он.

Первая же вспышка, слепящая глаза искрящейся синевой, впечатала чародея в дерево. Он, конечно, понимал, что и вправду сложит голову в этом лесу, но и просто так умирать не собирался.

И потому, пошатываясь, поднялся, призвал все то, что было, и магия скильфов пришла.

И хотя он едва ли не сразу же закашлял кровью — сил для этой древней мощи требовалось куда больше, — знал, что кое-что еще, быть может, провернет.

Был готов провернуть, как по воле случая зашелся кашлем, как по воле случая его скрутило пополам, а огненный воющий шар был уже слишком близко…

***

— Как ты, радость моя ненаглядная? Почувствовал, что значит боль? Это тебе не в шелках валяться с молоденькими мальчиками, — прошипела Нерейд на пути к почти обездвиженному Блэйку. Его отброшенный в сторону плащ догорал, разбитый на сотни острых, как бритва, осколков клеймор отражал горящие черные ветки деревьев. Пахло жженым волосом.

— Вообще-то, превосходно, — с трудом ответил чародей, отплевываясь кровью. — Но раз уж я больше ничего не могу сделать, может, закончишь уже? Посмотри, какой я: предел мечтаний, не так ли? Полуживой, такой открытый, податливый… Давай, дорогая, упейся моей слабостью, отыграйся на мне по полной мере — полегчает, ты же знаешь. Это же так просто. Убить самого Ифрита… Ха! Запишешься в легенды!

— Закрой рот! — взвизгнула она, — или я вышибу из тебя всю твою остроту!

— Да сколько угодно, — Блэйк едва поднялся, опираясь спиной о ствол тысячелетнего мертвого дуба. — Такая же слабая. Тебе ничего не стоит убить меня. Но ты не можешь.

Да, убить она его не могла, но вот искалечить — основательно.

Он понимал, что уже двумя ногами стоит в могиле. Чисто формально, потому что сил подняться на ноги уже не осталось. Он не думал, как выглядит (а посмотреть было на что), не думал, что вот-вот в нем сломается еще что-нибудь, или же его тело, даже натренированное на этот случай, просто не выдержит очередного заклинания. Об одном только сожалел — паренек его так и не дождется. А он ведь говорил ему, что постарается, что непременно попробует вернуться, самому себе поклялся сделать все возможное и невозможное, чтобы выжить, а сейчас…

Он был лишен всего.

Кем он был теперь, когда его пальцы были переломаны? Чародеем? Смешно сказать, он не мог уже ничего. Ни клеймор поднять — тот был разбит вдребезги, ни телепортироваться — пальцами работать не мог, а кольцо отдал в более надежные, как он считал, руки. А вообще, ему просто хотелось быть хоть чуточку спокойным за адепта, и тот презент его госпожи был весомым аргументом не переживать хотя бы по этому поводу.

Солнце стояло в зените. Точнее, теоретически, потому что небо давно уже заволокло дымом горящих деревьев. Уж Нерейд постаралась: сил было много, территория позволяла работать на полную мощность, и старый, гораздо более старый, чем она или даже Блэйк лес горел колдовским огнем, а птицы беспокойно кричали. Пламя трещало, пожирало деревья, и сейчас между ними часто мелькало зверье — все бежало от всепоглощающей колдовской магии, к реке, которая — увы, — могла гореть с тем же успехом: огонь ведь был непростой…

Блэйк не сопротивлялся. Гордо держался и только ждал, когда же все это, наконец, кончится. Думалось ему, что в последние минуты неплохо было бы посмотреть небо, такое мирное и безмятежное, но сейчас оно было воинственно-грозным и черным. Хорошо, что Аскеля не было рядом. Черта с два чародей бы позволил ему видеть себя таким слабым и беспомощным. Он же Ифрит, он же Реввенкрофт, Саллимановский ученик! Хотя, о чем это он? У него даже фамилия — ложная. Он ведь… безродный. Сын монаха и шлюхи. Совсем одинокий.