Адепт (СИ), стр. 66

Призрачные псы больше не выли, нарождающийся месяц изогнутым рогом сиял в кобальтовом ясном небе, и россыпи звезд, образующих мерцающие в вышине дороги, сияли так, что, казалось, они и вправду живые. На Севере была ранняя холодная весна, на Юге — тоже, с одним лишь отличием: жара здесь стояла круглый год.

Южная столица была большим, красивым городом, но по архитектуре заметно уступала тому же Грюнденбергу. Улицы были длинными, узкими — двое конных не разъедутся, крыши сросшихся домов наползали друг на друга, а балконы, что были роскошью, стояли так близко на противоположных зданиях, что можно было свободно пожать руки, не вытягивая их. Людей здесь было много — не есть хорошо. То, что сейчас, в военное время, треть не выходила из храмов — гораздо, гораздо лучше. И потому Ифрит рысью гнал кобылу вокруг города, по периметру вбивал резким движением руки металлические прутья в землю и концентрировал энергию.

То заклинание было его личным произведением искусства, собственным шедевром наравне с пылающим небом. Но ведь он эгоист, аморальное создание — не ввел в курс дела других чародеев, не поделился с ними опытом, оставил все при себе. И считал это правильным — с какой стати он, потративший годы на создание заклинания, обязан делиться драгоценными познаниями с какими-то третьесортными колдунишками? Вот Аскеля он бы научил… Если бы, конечно, вернулся, а адепт, в свою очередь, простил его и узнал все то, что было скрыто от всех.

Девятый штык со звоном врезался в иссушенную, окаменевшую землю, дрогнул и успокоился, и чародей, выпрямившись в седле, продолжил свой путь. Время близилось к полуночи, когда он приблизился к окраине города, к тому месту, где должен был замкнуться круг, а тринадцатый холодный кусок металла был уже в руках.

Нет, несмотря ни на что, его нельзя было назвать чудовищем или бездушным мертвым камнем. Душа его ожила. Ожила тогда, когда он сидел на пирсе, смотрел на тихую водную гладь, слышал мерное дыхание моря, и ночная кобыла печально бродила на отмели. Он понял, каким путем должен пойти, когда Аскель пришел к нему, а звезды отражались в черном омуте. Тогда все стало предельно ясно, так легко, так безмятежно и просто. Так бы все и осталось, если бы не война, разлучившая их. Да, сейчас они были совсем рядом, но не могли переброситься и парой банальных фраз. Утром их ждет, возможно, последний разговор. Та тень счастья, замаячившая на горизонте, рухнет в бездну и разобьется на сотни тысяч осколков, и их не соберешь и за десятки лет. Потому Блэйк и действовал сейчас, когда мог сделать хоть что-то.

Его никогда не величали могущественным чародеем, свой талант он тщательно скрывал; ему не дали степень магистра за то, что он не выполнял приказы и не являлся на советы и сборы. Да и плевать ему было на то, он жил не ради славы. Ему вообще не было смысла бороться и делать хоть что-то, а сейчас желание появилось и разгорелось из едва мерцающей искорки в сумасшедшее пламя.

Тринадцатый штык пробил почву.

«Вера — есть все. Нет веры, нет человека. Если тебя оскорбили — ударь. Обокрали — отруби руку. Замахнулись ножом — убей, мучительно медленно или милосердно быстро, но убей. Отняли веру — отними ее в ответ. Они посмели отнять у меня то, во что я свято верил, искалечили по первому слову. И я не останусь в долгу. Их Бог — их надежда на победу в этой кровавой войне, та истина, за которой они слепо идут. Они молятся день и ночь, их храмы придают им сил, и они лишатся их, — он выпрямился в седле и развел руки в стороны, а штыки зазвенели. — Отнявший веру да познает сполна горечь утраты».

В черноте города вспыхнули рыжие факелы. Ему не нужно было слышать даже отдаленных криков, не нужно было видеть горящих зданий — он знал, что люди горят заживо, а храмы гибнут в бушующем огне. Поднял руку на святое, но грешником себя не считал: в их Бога не верил, мстил за причиненную его адепту боль. Не позволил себе наслаждаться криками, лишь холодным взглядом охватывал черные лабиринты узких улиц, в которых плясали колдовские языки пламени, и аккуратно придерживал паренька с израненной спиной.

Он ушел. Ушел почти сразу, был уверен в своем успехе и не прогадал. Погоню за ними не выслали — святилища загорелись столь неожиданно, столь некстати, что до них никому не было дела — напрасно пытались спасти сотни людей. Да, он убил невинных. Но и южане убивали их, точно таких же людей с Севера, матерей, жен, стариков и детей.

Война требует крови.

Война получает кровь.

Из года в год, из сражения в сражение.

Ифрит покинул город без тени сожаления и страха. Об одном только думал — Аскелю помочь.

***

В раскинутом недалеко от поля боя шатре все еще было темно. Аскель бессильно спал, лежа на животе, Блэйк прочесывал отмытые от пыли и грязи аспидно-черные тяжелые волосы, равнодушно рассматривая свое отражение в овальном зеркале — бледный белоглазый призрак. Но тихо здесь не было — с места сражения доносились звуки битвы, лязг стали, вой пламени и особо истошные крики.

В это раннее утро небо было темным, пасмурным, в воздухе стоял холодный свежий запах дождя, смешавшийся с тяжелым дымом, и погода обещала вновь «порадовать» осадками, которые уже поперек горла стояли.

Армия северян перешла в контрнаступление и медленно, совсем понемногу оттесняла южан, хотя резервные войска были почти без остатка использованы. Чародеи с поля боя начали пропадать, их помощь уже, собственно, и не была нужна так сильно, как в первые дни, и Блэйк вернулся бы на некоторое время домой, но незавершенное дело не давало оставить начатое. Он был спокоен. Спокоен и расслаблен, как море во время штиля. Знал, что, быть может, и не вернется, но сильно по этому поводу не переживал, смысла уже не было — один черт ничего от этого не изменится.

Аскель тихо, мерно дышал, и его спина уже не пугала страшными ранами. Блэйк успел за ночь стянуть магией кожу, худо-бедно скроить кровавые лоскутки между собой, и теперь его ученик мог хотя бы встать на ноги и покинуть место сражения, чтобы излечиться окончательно. Ему мог помочь, скажем, старик Асгерд — он не попал на фронт, империи требовались его познания, и потому он остался в Вальдэгоре, в совете чародеев и императора Эридана Второго.

Время истекало, пора уходить. Первый всполох утренней зари окрасил незатянутую тучами тонкую полоску горизонта в ярко-алый цвет, и эти лучи, пробивающиеся сквозь чуть приоткрытый вход в шатер, легли на полотняную стену. Но Блэйк не мог уйти, не попрощавшись, и потому ждал, знал, что Аскель вот-вот проснется.

Так и случилось: когда чародей опустился на стул возле постели, паренек с тяжелым вздохом разомкнул мутные, болотно-зеленые глаза, непонимающе оглянулся вокруг и с большими усилиями чуть приподнялся в постели, опираясь на руки.

— Не вставай, — тихо проговорил чародей, всматриваясь в алый горизонт плохо видящими глазами. — Побереги себя.

— Вы…

— Я. Ты снова на Севере и в ближайшее время на поле боя не попадешь. Отлежишься пару недель в лазарете, а там видно будет. Тяжко тебе пришлось…

И все-таки Аскель поднялся в постели и сел вполоборота к наставнику. Отчего-то в нем не было и тени эгоистичного предателя, каким его описала Нерейд. Может, вновь хитрит?

— Я хотел задать вам один вопрос, господин. Лишь один.

— Именно поэтому я здесь остался: дать тебе ответ. Нет, я не пытался играть на твоих чувствах. Да, слова Нерейд — чистой воды блеф. Я ей нужен, и она на многое готова, чтобы заполучить меня снова. Я богат, Аскель. Богат и влиятелен. Я обладаю бесценным знанием и понятия не имею, что именно из перечисленного ей так необходимо, но… Но так уж сложилось, что все то, что связывало меня с ней, разом пропало. Без следа. Сгорело, как сухие листья в жаркий полдень. Так что пострадал ты только по моей вине, за что прошу прощения. Я виноват перед тобой, парень. Я чертовски виноват и готов заглаживать вину столько, сколько потребуется. Сколько захочешь ты сам.

Аскель отвернулся. Слезы так и желали побежать по щекам, потому что сердце буквально разрывалось при мысли, что это очередной обман. Ему было страшно, до дрожи страшно, что Блэйк предаст его снова. А, может, он и не предавал его тогда? Кому верить?