Адепт (СИ), стр. 65

Толпа недовольно, протестующе выла, как одержимая просила криков, наперебой взывала к палачу с просьбами выбить уже из выродка болезненный стон, но как бы усердно не работал кнутом товарищ смерти, тот выродок упорно молчал, даже вздоху не позволил сорваться с губ. «Семнадцать… восемнадцать… боги… девятнадцать. Скорее бы это кончилось. Скорее бы уже ночь», — тихонько говорил Аскель самому себе и держался, из последних сил держался и лишь изредка зажмуривался, потому что боль сводила с ума.

Толпа выла. Но безликий из шестого ряда, четырнадцатый слева, упорно молчал и всеми силами души просил не делать того, чего так искренне и с чувством просили другие. Ему казалось, что скоро лимит выдержки будет исчерпан, и он плюнет на все, выжжет площадь, каждого лично прирежет, а потом тихо уйдет. Но у него была другая идея. Гораздо слаще этой. И металлические штыки под плащом грели душу, когда тихонько звенели, ударяясь друг о друга.

— Двадцать два, — сами собой нашептывали губы чародея, — хорошо, Аскель, очень хорошо. Двадцать три… Ну, ну же, черт подери, держись, парень!.. двадцать четыре. Хорошо. Касторовский чародей. Мой.

Стража подлетела к Аскелю, развязала его руки и хотела было развернуть его лицом к толпе, на восток, как он повернулся сам, с ухмылкой встал искалеченной спиной к столбу и позволил себя связать.

Теперь уже равнодушным взглядом он наблюдал за тем, как палач рубил головы и выбивал из-под ног приговоренных пень, хотя чувствовать чудовищную боль не перестал. Он спокойно воспринимал хищные взгляды толпы и кровь, что брызгами летела на него с тех, кого истязали. Ему было все равно.

Блэйк предал его. Семьи нет. Желания жить — тоже. Смерть близка. Никогда еще осознание близкого конца пути не отзывалось у него приятной эйфорией, полетом души, не казалось нежной, хрупкой мечтой. А чего ему бояться? Боли? Он вкусил ее сполна — и физической, и душевной. Грешности своей? Глупости? Убил человека — за Север, полюбил мужчину — да и черт бы с ним, что ж ему, удавиться с этого, с обрыва прыгнуть? Есть вещи и похуже.

Десятого повесили. Старик, немощное создание, от смерти которого ничего не изменится. И пусть. И будет земля ему пухом. А сейчас… Сейчас толпа разойдется, а солнце, то, что светило и на Севере, вздохнет и понимающе поползет к горизонту, и тогда первая молодая звездочка заискрится на дымчато-черном небе, а пронзительный вой чудовища станет надеждой на конец страданий. Так будет хорошо. Очень хорошо.

Толпа лениво разбрелась, потоками покидая площадь Святой Нехалены, и Блэйк уплыл куда-то в глубину города, не сопротивляясь течению народной реки. Он был отрешен. Ему хотелось, чтобы время летело, как сумасшедшее, чтобы улицы как можно скорее опустели, стали мертвыми, и путь к адепту открылся, но по закону жизни минуты ползли, как часы, а часы — как дни. Чародей скрылся в безлюдных переулках, там, где крыши домов почти соприкасались и создавали тень, падающую на щебенчатую дорожку. Солнце мучительно медленно клонилось к западу, но все же клонилось, а, значит, время все-таки шло.

Да, все-таки шло… И теперь он понимал, что больше бежать от самого себя не может и не хочет. Выложит все карты, раскроет все тайны и отдаст Аскелю граненый флакончик с собственной кровью, а потом уйдет снова — навсегда в случае гибели или на время, если повезет, но уйдет. А его подлатает и телепортирует в Вальдэгор, туда, где соберутся под конец все.

До чародея дошли вести, что северяне отступают, а, значит, всех чародеев соберут под одной крышей для совета. Всех, кто изволит явиться. У него же было незавершенное дело, и оставить его — предать самого себя.

Блэйк быстро зашагал по узкой улочке.

***

Площадь Святой Нехалены была совершенно пуста — только мусор, перекатывающийся по гладким камням, болтающиеся в петлях тела и Аскель, уронивший голову на грудь. Было совсем тихо, не было слышно чужого говора южан, даже собаки не лаяли, а кошки на крышах не дрались. На дымчатом, мутном небе одиноко стояла бледная, затянутая пеленой луна, но звезд еще не было. А срок истекал.

Блэйк пробирался по улицам верхом без тени страха. Клеймор прочно сидел в ножнах за спиной, металлические штыки позвякивали в колчане, теплый южный ветер мягко ласкал измученную жарой кожу, и, казалось, все вполне себе не плохо. Стражи не было. Вообще никого не было, потому что дураков искать смерти от клыков детищ ночи за много лет так и не нашлось, а тех, кто с первыми всполохами утренней зари не возвращался, даже в расчет не брали — единицы забулдыг или неместные.

Начало темнеть, и тогда, когда время было так необходимо, оно сорвалось с места и неистово понеслось вспять, сокращая расстояние между вытянутой рукой смерти и плечом Аскеля. Чародей подогнал гнедую кобылку, но в галоп пустить ее не мог — гладкий камень не позволял. И это задержало его.

Сначала он и не понял, что произошло, а когда сообразил — времени не осталось. Он потратил втрое больше, чем требовалось, только ради того, чтобы его не заметили. И черная птица, шелестя оперением, взлетела в теплый воздух, стрелой понеслась к эшафоту, а кобылка лениво поплелась следом.

Траурная птица отчетливо видела четверых призрачных гончих с инфернальными глазами, что неслись на запах крови, на зов, отчаянный зов убить и прекратить уже эти муки. Он понял, что больше не сможет позволить Аскелю, его Аскелю вынести и минуту мучений и потому винтом пикировал с неба, рассекая воздух, рухнул на землю и рефлекторно вызволил полутораметровый клинок из лаковых ножен. Он не думал. Не просчитывал варианты. Только хладнокровно рубил призрачных гончих благородной сталью, уворачивался от острых клыков и рубил снова, а псы с визгом отлетали в сторону и катились кубарем по земле, и звонкое эхо отдаленно переливалось в улицах.

Последний обезглавленным рухнул на камни, конвульсивно дернулся, разбрызгивая горячую кровь, и — стих. Замер и осыпался пеплом. Чародей влетел на эшафот. Аскель, на удивление, был в сознании, хотя того, что он говорил, Блэйк не понимал.

— Черт возьми, все-таки явились? — хриплым голосом спросил адепт, — Мало вам, да? Добить решили? Так добейте. Вам не привыкать!

— Ты бредишь, — констатировал наставник, распутывая веревки и принимая на себя тяжесть почти неподвижного тела, — это бывает.

— Оставьте меня. Катитесь к Нерейд, а мне дайте спокойно умереть без ваших любезностей.

— Вот оно что, — улыбнулся Блэйк. — Тихо ты, не мельтеши. Успокойся. Раны серьезные.

— Я же сказал…

Чародей вздохнул и тихо выругался, а потом коснулся рукой лба паренька, и тот рухнул в его руки, потеряв сознание.

— Помолчи пока, — выдохнул он, затаскивая беспомощное тело в седло перед собой, как и тогда, в самом начале пути. Только теперь это был не тот перепачканный сажей и копотью мальчик, а юноша, не побоявшийся бросить вызов смерти и принявший на себя то, от чего, порой, ломались и взрослые мужчины. Так что сейчас Блэйк удерживал левой рукой не мертвый, бездарный груз на шее, а… а тот мутный, шероховатый камешек, который он когда-то захотел отшлифовать и вручить в надежные руки проверенного покупателя, которым стал он сам; темно-зеленый камень с болот стал изумрудом, поражающим глубиной цвета и пока еще незавершенной огранкой, которая делала его лишь прекраснее.

Ему становилось не по себе, когда он видел рассеченную до мяса спину, багровую от крови, хотя на своем веку видел многое, а уж плеть в свое время почувствовал сполна. Блэйк знал, что без магического вмешательства адепт утром не сможет встать на ноги и погибнет без должного ухода, но времени, чтобы вылечить его, у него не было.

Нерейд могла сбежать, и чародей пообещал себе поквитаться с ней во что бы то ни стало. Ее характер был для него раскрытой книгой, в которой вместо ровных строк были черные кляксы и размашистые хвосты рун. Блэйк был уверен, что чародейка сбежит при первой возможности, а если не успеет… вряд ли он останется в живых. Талант и силу у нее никто не мог забрать, а его собственная магия была на грани — даже магия Скильфов не могла помочь, для ее применения требовались большие затраты.