Адепт (СИ), стр. 64

Братья явились и молча замерли в дверях, выжидая приказа.

— К столбу его в полдень. Две дюжины плетей. И сильнее бейте, чтобы спину в кровавое месиво! До костей! Уяснили?

— Да, госпожа, — единым голосом ответили Братья.

Нерейд, бросив надменное «он мой», удалилась, а Аскель отрешенным взглядом сверлил каменный пол под ногами, на котором еще не высохли капли чужой крови. Он тихо, едва слышно вздохнул, прикрыл болотно-зеленые глаза, но напрашивающимся слезам не позволил скатиться. Как бы там ни было, его предатель-наставник говорил ему даже на смерть идти с высоко поднятой головой, а сейчас… А сейчас один черт хотелось выть, как собака, которой ошпарили бок, и биться головой о землю — только бы лишиться сознания, мыслей, наконец, чувств и жизни, но не думать о том, что тот, за кем он так слепо шел, обманывал его с самого начала. Ему тошно было от мысли, что те тонкие теплые губы, коснувшиеся напоследок его влажной щеки, ночами терзали тело Нерейд. Все это было, как кошмарный сон.

«Умру, — решил он, сжимая кулаки перевязанных за спиной рук, — умру, и пусть. Преданный, брошенный, обманутый, но погибну так, как погибают мужчины — без слез и душевных терзаний. Пусть хотя бы отец посмотрит на меня с того света и поймет, что его сын способен еще на что-то, что не склонит голову перед людьми Юга. Не подчинюсь. Не вскрикну. Не позволю слезам покатиться по лицу. Умру. Но с высоко поднятой головой. И плевать, что мой господин так поступил со мной. Я не могу приказать себе перестать любить его… Ведь я бы все отдал за то, чтобы быть с ним… Отдал бы даже сейчас…»

— Эй, господа, — ухмыльнулся он, подрагивая от нахлынувшей злобы, — не найдется ли у вас часом кнута покрепче? До смерти хочется опробовать. Давайте, привязывайте меня к столбу, избивайте до полусмерти! Пусть хоть ваша злость выплеснется наружу! — парень сорвался.

Братья сдвинулись с места.

А Аскель улыбался, находил на это силы, прищуривая мутные глаза.

Комментарий к Глава двадцать первая: «Властелин огня»

* – Тэм Гринхилл – “Смерти нет”.

** – Скильфы – авторский вымысел. С названием их, конечно, трудно было, но искаженные скифы им стали. О них, как о самостоятельной расе, чуть позже. А то мало ли – спойлер еще словите.

========== Глава двадцать вторая: «Мертвому камню — живую душу» ==========

«Воину ночи никто никогда не выйдет навстречу,

Хотя он умел исцелять холодом рук,

И тихо в закате стоял его конь, обогнавший вечер,

И страхи ночные пришли и встали вокруг.

И падали демоны ниц

Перед лицом незрячим.

И бусины слов или звезд нанизали на нить,

А он от века горел

И, похоже, не знал, что огонь горячий,

И черным углем остыл и остался жить…» *

Толпа была огромной, серой, такой монотонной и плотной, что в ней, казалось, мог затеряться кто угодно, будь то придворный шут в пестрой одежде или сам император, причем во всем своем великолепии и при дюжинной свите. И та толпа была огромным блеющим стадом, только под овечьими шкурами прятались озлобленные волки, пришедшие поживиться — представление обещало быть зрелищным. Их было не больше десятка: измученные, забитые, но большей частью непоколебимо гордые и сильные даже перед лицом смерти. Мало кто в этот день мог отделаться какими-то двумя дюжинами ударов кнута, от силы трое, а остальных ждала или шибеница с предварительными «изысками», или вовсе — обезглавливание.

Долго ждать не стали — народ не позволял. И эти южане, этот гордый народ, смеющий называть себя гуманными людьми, в отличие от варваров-северян, сейчас громогласно просил крови и пытался встать в первые ряды, чтобы урвать себе отрубленную часть тела приговоренного. Люди взвыли. Как сумасшедшие взвыли, когда обреченная десятка в сопровождении стражи и палача с топором и кнутом в руке взошла на серый эшафот. Приговор читали быстро, время не тянули. Первая на очереди была девчушка лет семнадцати — разведчица с севера, которой просто случилось попасть не в то время и не в то место. За удачно переданную информацию ей было велено отрубить поочередно пальцы и лишь в конце — голову.

Аскель не знал, что люди могут так кричать. Он все еще помнил, как выли горящие заживо люди, каждую ночь слышал их крики, но сейчас, стоя перед толпой на эшафоте третьим на очереди, судорожно пытался сглотнуть — в горле пересохло. Истошный визг калечил слух, врывался туда, куда не звали — в самую душу, и замораживал ее, как дыхание лютого, колючего мороза. С каждым ударом топора об окровавленный пень крик становился все страшнее, потому что боль была невыносимой, пальцы на руках заканчивались, и смерть была совсем близка. Аскель не смотрел. Не мог смотреть на это, пытался думать о чем-то другом, но ничего не выходило, а сердце колотилось как бешеное, из горла готово было выскочить, когда он осознавал, что его очередь совсем уже близка. От двух дюжин кнутов не умирали. Не умирали и от тридцати ударов, только бы за ранами был должный уход… Паренек остался один.

Слова Нерейд о том, что Блэйк предал его, обвел вокруг пальца, использовал потехи ради, вытирали ноги о гордость, забивали до смерти то, что называлось искренними чувствами, причем первыми. Теперь ему не стоило надеяться на то, что и в этот раз Блэйк придет на помощь, что заберет его из этого ужасного места до того, как первый удар раздерет спину чудовищной болью, и все разом наладится. Он и не надеялся, а мысль об обещании чародея вернуться и не оставлять больше ни на миг и вовсе больше не затрагивал: к чему истязать себя, когда это прекрасно сможет сделать рука мрачного товарища смерти — палача?

Толпа — это сумасшествие, это неудержимый поток, вольный ветер, который нельзя сдержать. Это крики, шум, гам, толкотня и давка, пестрота, завуалированная серостью и единообразием, но именно это и предоставляло исключительную возможность остаться незамеченным.

Шестой ряд. Четырнадцатый слева. Безликий. Только если посмотреть со стороны безликого, он станет черным, неуловимым пятном в сером густом тумане. Неприметные одежды, черный плащ — и плевать, что солнце жжет кожу, пусть! Под плащом — колчан, но в нем не стрелы, а тонкие металлические штыки, тринадцать штук. На бедре корд, в голенище сапога кинжал. Меч и конь спрятаны надежно, никто и ахнуть не успеет, как свершится то, что должно, обязано произойти, ведь так нужно. Ведь преступление требует искупления, а искупление — крови. Хотя в данном контексте для безликого не было и тени закона, пером писанного в имперском кодексе, был закон нравственный, тот, что ценился даже более предыдущего.

Чародей не выдавал себя, полностью слился с толпой, держал себя в руках, даже эманацию подавлял полностью, но в душе ревел такой ураган, что выберись он наружу — народ бы лег за несколько минут. Каждой клеточкой тела он желал дать палачу всю сотню кнутов, да разве это справедливо? Он выполняет приказ, а кровью должен платить тот, кто отдал распоряжение. И пусть. Зато станет чуточку легче. Чародей понял все. Через своих людей узнал, где и когда свершится казнь, но был вынужден ждать до первых звезд, до первого воя баргеста, потому что секундная слабость и нетерпение могли погубить Аскеля. Его, черт возьми, Аскеля. И он ждал. А тем временем, адепта привязали к столбу…

— … указом Его Величества императора и Верховного Совета оный приговаривается к двум дюжинам ударов кнутом с последующим пребыванием на площади Святой Нехалены в качестве врага Юга, привязанным к позорному столбу и отданным с первой звездой на растерзание детищам полуночи. Приговор исполнить сию минуту — незамедлительно, неукоснительно, во славу народа и величие власти. Кнут — палачу, врагам — лютой смерти!

Он отчетливо услышал, как палач сделал два тяжелых, шумных шага, как звуки этих шагов эхом прокатились в сознании, рокоча, как водопад, и как тот самый товарищ смерти замахнулся. Кожаная плеть кнута засвистела в воздухе, завыла, рассекая его, и…

И больше Аскель ничего не видел и не слышал. Только чувствовал боль, от которой нельзя было сбежать, спрятаться, укрыться даже на краю света. От первого удара кожа на спине лопнула кровавой длинной полосой, а из широко раскрытых глаз посыпались искры, и ему дорогого стоило не закричать, не позволить себе так просто сдаться… Он судорожно отсчитывал удары, до боли сжимал зубы, одержимо всматривался в дощатый, забрызганный и его, и чужой кровью пол и только об одном думал — не лишиться чувств и не вскрикнуть. Те фокусы с молниями вдруг показались ему детской забавой.