Адепт (СИ), стр. 61

Главнокомандующий дернулся в седле. Молча, не произнося и единого слова, спрыгнул с коня, шагнул в ряды солдат, которые расступались перед ним, и направился прямо к тому, кто осмелился заговорить в его присутствии, кто осмелился пожаловаться. Аскель замер и почувствовал, как мало он значит рядом с этим статным мужчиной военной выправки лет сорока пяти, почувствовал себя жалким насекомым, рядом с которым на короткий миг прошел настоящий великан в сияющих латах, багряном тяжелом плаще, с этим суровым выражением лица благородного северянина и взглядом хищного канюка. Калиб Гвисскар, не произнося и единого слова, да что там — звука, все так же молча схватил человека с обезображенным лицом за немытые патлатые волосы, свалил на колени и поволок туда, где все могли видеть участь неверных. Главнокомандующего неспроста звали зверем.

Ничем не украшенный, обыкновенный солдатский меч тихонько зашипел, являясь на свет из тесных ножен, и коротко взвыл в воздухе.

А потом обезображенная голова покатилась по выжженной, вытоптанной траве и остановилась лицом на первые ряды, вселяя ужас в душу одним своим мертвым взглядом широко раскрытых белесых глаз. Армия смолкла.

— Каждого урода, что посмеет сбежать с поля боя, ждет такая же участь. Я лично прирежу каждого, кто поползет к ногам южных выродков, прирежу обоих и пойду к следующим. Умереть — не отступить, сгореть — не выдать и слова, быть разорванным лошадьми — не дать сорваться вздоху! Шаг назад — верный путь к смерти. Шаг назад — убитая мать и жена, сгоревший дом. Шаг назад, минутная трусость — бесславная гибель и земля, которую придется потревожить очередным покойником. Упьемся кровью перед боем!

Тому коню изумительной красоты не суждено было прожить долго, ибо Калиб, вычистив омытый бесславной кровью меч, занес его снова и перерубил шею животного, выпуская алые горячие потоки на черную, изувеченную землю. Армия взревела. Ритуал начался.

Главнокомандующий, сбросив парадный плащ и пройдя по нему, подставил ладони к разрезанной шее, набрал их горячей кровью и выплеснул на свое лицо, с упоением обагряя кожу. Потом — громадной статной фигурой поплыл перед первым рядом, сияя серебром тяжелых, забрызганных алыми каплями доспехов, и коснулся окровавленной протянутой рукой на мгновение рук других воинов. Армия ревела.

Калиб Гвисскар, закончив обход, встал в первый попавшийся ряд, рядом с самыми обыкновенными солдатами, потому что поле боя вдруг задрожало от конского топота, а потом в воздухе завыло — то два падших воина понесли знамена: изорванное северян и выцветшее южан.

Они гремели сталью призрачных лат, галопом неслись по черной земле рука об руку, пока не разошлись на середине поля и встали лицом друг к другу. Все стихло…

Слышно было, как где-то высоко прозвучал перелив жаворонка, как шелестели на ветру поднятые знамена и флаги, как поскрипывали латы, но ни единого слова не прозвучало. Тысячи взглядов были направлены на две громадные фигуры истлевших воинов, плащи которых бились на ветру и осыпались черным пеплом. Небо потемнело.

И всадники сорвались с мест. Оглушительно гремя доспехами и броней истлевших коней, они неслись друг на друга, поднимая двухметровые копья и, воя, с каждым шагом, с каждой секундой приближали начало неизбежного. Смерть крепче сжала косу в руках. И то мгновение настало. Армия южан оглушительным громом взревела и рванула с мест, когда призрак северянина, насаженный на копье, вылетел с седла и упал, пригвожденный к земле, а знамя с тихим шелестом опустилось на черную твердь.

И Аскель почувствовал, как задрожали его ноги.

Все смешалось в едином потоке.

***

Блэйк с упоением разрубил первого от плеча наискось, через грудь, ломая грудную клетку и выпуская горячий поток крови себе под ноги. Глаза того, что подступил к чародею сзади, лопнули. Сумасшедшие крики людей, визг лошадей, грохот стали о сталь, вой пламени слились в единую симфонию смерти и ужаса, нечеловеческой боли и жажды убить как можно больше, каждым ударом приближая конец сражения. Количество солдат с юга превышало численность северян почти в полтора раза.

Руки начали болеть уже через минут сорок, каждая мышца истошно стонала, просила пощадить, оставить в покое хоть на мгновение, но каждая секунда была решающей. Он не чувствовал усталости. Желал лишь скорее расправиться со всем этим, покончить с южанами и вернуться вместе с Аскелем домой, остаться в поместье во Вранове и по приезду больше не отходить ни на шаг. Быть рядом, потому что того хотели оба. Он сбился со счета и уже потерял число тех, кого убил. Ему было наплевать.

И если Блэйк держался, отделался незначительными порезами и ссадинами, то Персифаль успел потерять руку и теперь сдавленно стонал сквозь зубы, глушил боль, останавливал магией кровь что есть сил, пока первоклассные полевые хирурги тащили с того света тех, кому помощь была нужнее. Ему главное продержаться, а там найдется умелец, что поможет ему. Ведь за считанную пару месяцев он восстановит руку, которую отнял у него — слава Богам! — не чародей, а простой солдат.

Давену и Хантору повезло больше, потому что работать вместе они умели. И Хантор тысячу раз мысленно и вслух поблагодарил Блэйка, потому что тот принес не книгу, а путевку в жизнь. Стоя на плече пятнадцатиметрового скелета и изо всех сил поддерживая его целостность и мощь, они вдвоем, вместе, рука об руку вели живого трупа сквозь черный дым и воющее пламя, а южане гибли десятками, поражаемые то моргенштерном исполинских размеров, то гигантской костлявой ногой, то боевым заклинанием.

Блэйк вывернулся, едва ушел от удара и что есть сил рубанул наотмашь, усиливая удар динамичным поворотом корпуса, а вооруженный до зубов южанин, хватаясь за перерезанное горло, рухнул на землю. Чародей переступил труп. Осталось только добраться до конного и забрать его лошадь, потому что его магия была нужна в другом месте, там, где сейчас несся элитный отряд пехотинцев, приближающийся к лесам. Он не чувствовал страха, не испытывал и тени волнения — но лишь за себя. Душа болезненно сжималась при мыслях о том, что Аскель мертв. Он был жив. Определенно был жив, потому что он чувствовал это и знал наверняка. Тому причиной была сильнейшая связь.

Адепт и вправду был жив, вполне здоров и сейчас шел по пятам своей первой жертвы, за которой подобно тени брел уже несколько часов.

Но он и представить не мог, что и сам был добычей.

Потому что подвижная фигура не отставала ни на шаг и давно прожигала затылок парня жестким, озлобленным взглядом прищуренных глаз.

========== Глава двадцать первая: «Властелин огня» ==========

Аскель шел бесшумно, совсем тихо, переступал по усыпанной хвоей земле так, чтобы не треснула ни одна веточка и не выдала его. И ему было плохо. За часы преследования той мрачной фигуры, что брела на небольшом расстоянии перед ним, он успел тысячи раз проклясть войну и то, что его определили в этот проклятый отряд, от которого осталось меньше половины уже через несколько часов. Большая часть тех, что пали, была убита до того, как попыталась скрыться в лесах. Но Аскель успел. Он наверняка знал, что магия на этот раз не спасет его, не сможет ничем помочь, потому что даже самое ничтожно жалкое заклинание выдало бы его с потрохами, знал, что сейчас в этом темном дремучем лесу он мог полагаться только на свое зрение, слух и реакцию. А потому старался дышать как можно тише и смотреть в оба, замечать каждое движение вокруг и находить в себе силы не кидаться в сторону в приступе паники. Он не позволял тем ниточкам, которыми были его нервы, оборваться, положив начало конца.

Он бы подумал, что у него порой чернеет в глазах, но лесные заросли были такими темными и густыми, что ему могло и показаться. Мысли терзал тот факт, что любое неосторожное движение, неправильно поставленная нога или недостаточная осмотрительность снесут с его плеч голову и даже не похоронят бездыханное тело. Ладонь вспотела, рукоятка длинного зазубренного ножа так и норовила выскользнуть из руки, упасть на землю, потревожив тишину, сдать его, и Аскель сжимал ее крепче, так сильно, что пальцы белели, а короткие ногти впивались в сжатую руку. И все против него: и то, что ветки тянулись к его лицу, желая выцарапать глаза и искалечить кожу, и клинок, готовый упасть на землю, и сама земля — так некстати усыпанная хвоей и хрупкими веточками, что ужасно трещали, когда их ломали.