Адепт (СИ), стр. 59

И отчего-то захотел большего, но в пределах разумного. Разве что самую малость. И потому одна рука юркнула под рубашку, поглаживая худую мальчишескую грудь, а другая — мягко накрыла шею, и он чувствовал, что артерия пульсировала, как сумасшедшая. И это лишь раззадоривало сознание.

Он совсем коротко коснулся губами чуть раскрытого веснушчатого плеча, а Аскель дернулся, как ужаленный, рывком высвободился из объятий, спиной вжался в оконную раму, и Блэйк молча поднялся с подоконника.

Даже не посмотрел на парня, ухом не повел, но в дверях остановился.

— Пусть так. Я не стану тебя откупать. А теперь ложись спать и знай, что я тоже боюсь, хотя не думал, что этот страх будет хоть чем-то обоснован. И еще… — он обернулся через плечо и встретился с мутным, испуганным взглядом. — Справься со своей эрекцией.

Он ушел. Якобы ушел, потому что все-таки задержался недалеко от комнаты и отчетливо услышал шелест одежды, возню, копошение и сдавленный, подаренный подушке стон. Но потом и в правду вернулся к себе, замер в дверях и тихо, едва слышно одному только себе выдохнул:

— А теперь мне бы со своей справиться…

========== Глава двадцатая: «Обратный отсчет» ==========

— Ну, значит, все: прощай, свобода, здравствуй, девонька Война? — криво усмехнулся Хантор, встречая Блейка, покончившего с последними делами.

Блэйк промолчал. Только жестом указал прислуге внести последние элементы экипировки, а сам сбросил с широких плеч тяжелый плащ с насквозь промокшими полами и отрешенно побрел к креслу у камина. Огонь, приветствуя своего стихийного повелителя, разгорелся жарче и ярче, согревая живительным теплом тело, подрагивающее от сырого зябкого холода, — весна оскалила зубы, взъерошила шерсть и плюнула на империю изматывающей моросью, грязью и неожиданными ночными заморозками. К утру скользкая глинистая жижа твердела, позволяла спокойно ходить по себе, а к полудню затягивала сапоги выше щиколотки и мерзко хлюпала на каждом шагу, который делался отнюдь не без усилий. Чародей глубоко вздохнул и впился взглядом в поблескивающую в каминном свете платину. Хантор подбросил поленьев и опустился в кресло рядом, по правую руку, а летучая мышь слетела с облюбованного ветвистого рога и опустилась на шею некроманта, путаясь в белых прямых волосах.

— Он не вышел? — повернулся Блэйк.

— Не вышел, — подтвердил беловолосый. — И ни с кем не разговаривает, а со вчерашнего полудня отказался от еды. Чудной он у тебя.

— Я сам виноват, — выдохнул колдун. — И леший с ним. Пусть посидит еще несколько часов, быть может, дурь из головы выйдет. Завтра, один черт, прямиком на поле боя.

— Ты там не переборщил? Неспроста же он так замкнулся в себе.

— Я-то? — скрестив руки на груди, вскинулся Блэйк. — Видишь ли, физиологии я не хозяин. И он — тем более. Ты не смотри, что ему восемнадцать, все тот же ребенок. Знаешь, уверенности ему не хватает и, я бы сказал, наглости, что ли.

Хантор натянуто усмехнулся и окликнул служанку с просьбой принести вина. На сухую разговор явно не шел, да и к чему трезвость, когда уже завтра, быть может, их убьют прямо по дороге к полю боя? Когда уже через несколько дней, если повезет дожить, конечно, желудок будет крутить от нечеловеческого голода, а голова от усталости заболит гораздо ощутимее, чем от легкого утреннего похмелья. Прозрачные бокалы наполнились рубиновым вином. Блэйк приложился первым, хотя на самом деле пил исключительно редко.

— Да он забитый, Ифрит. Зашуганный, как та лошадь на пашне, запуганный. Ты хоть раз видел, как он на тебя смотрит, как дыхание таит, когда выслушает твой очередной идиотизм? — колдун прищурился, не отрываясь от напитка. — Он по одному твоему слову с крыши кинется, в горящий дом напролом полетит, а ты говоришь, что ему не хватает уверенности? Блэйк, среди нас двоих дурак лишь один. И, пожалуйста, будь добр, не смотри так на меня, создается впечатление, что ты выцарапаешь мне глаза. Просто послушай.

Слуга затащил в поместье последний набитый до отказа вьюк и, откланявшись, поспешно удалился, а Хантор согнал летучую мышь назад, на полюбившийся ей череп. Огонь загадочно мерцал и тихо перешептывался — явно обсуждал разговор двух чародеев.

— Единственное, в чем я уверен, так это в том, что ни одна твоя воздыхательница так перед тобой не тряслась, как этот паренек. И поверь мне, моему, так сказать, опыту: уж он-то тебя удовлетворит во всем. Да прекрати ты! Я не о том! Сядь на место, дурень, я не закончил! Ты вот мне скажи, только честно, хоть та же твоя, извини, бывшая истеричка Нерейд не пыталась помыкать тобой?

— А я по-твоему иначе с ней девять лет прожил?

— И я о том же. А он? Вот хоть раз, один единственный раз пытался дергать тебя за веревочки? Нет? А ты?

Блэйк отвернулся, хотя знал, что этим выдавал себя с головой. А что оставалось ему делать, когда Хантор, этот навязчивый, поехавший на своем перфекционизме и мании давать советы колдун так проворно и просто вывел его, его, Блэйка Реввенкрофта, на чистую воду? И когда? В последний вечер перед войной. В последний миг, в последний час, за который, по сути, ничего и не должно измениться. По крайней мере, почти всегда так и получалось. Но вот почему-то теперь начались навязчивые угрызения совести, да и сердце как-то щемило — Аскель и вправду был слишком привязан к тому, кто зажимал его так, шутки ради. Когда-то… Только вот шутка та переросла в нечто большее, гораздо более серьезное, чем детские забавы.

— Ты помыкаешь им, требуешь чего-то запредельного. Талдычишь ему, мол, принеси то, не знаю, что, а сам не даешь и капли взамен. Только вот чтобы что-то получить, нужно что-то отдать. Да он сияет каждый раз, когда ты не отчитываешь его. Когда относишься к нему по-человечески. Он потерял всех родных и близких. У него нет никого, кроме тебя. И он заслуживает твоего тепла. Если оно вообще в тебе осталось…

— Тогда с какого дьявола он позавчера так дергался? Ты сам сказал, так и так. Я пошел. Хантор, я попытался подойти к нему. Да что там, утром же все выдал тебе. С какого, повторяю, черта он отдалился еще сильнее?

— Я бы на его месте еще и отвесил тебе и сбежал с криками «горим». Потому что он — не та опытная взрослая женщина, которую и готовить не нужно. Напоил — завалил, утром выпроводил. Он — другой. Совсем молодой еще. Ты сам мне сказал, что у него никого не было. Естественно, что ему страшно. С ним говорить нужно, на него нужно смотреть, слушать его слова на худой конец и наблюдать за реакцией, а не загибать после короткого «добрый вечер». Просто тебе не посчастливилось изучать таких прелестных существ, как нежные, застенчивые и трепетные девственники, — некромант непроизвольно улыбнулся. — Ко всему прочему, ты ведь пытаешься стать ближе не ради спальни? — кивок. — Значит, Ифрит, жив ты еще. Не все в тебе зачахло. Так не позволь мальчику очерстветь. Хочешь, можешь — значит дай ему хотя бы себя. Больше ему ничего от тебя не надо. Не говори мне ничего. Все, что нужно, уже сказано.

Ему больше не оставалось ничего иного, как самому пойти к парню и узнать уже, по какому поводу тот столь бурно реагирует на все. Нет, с одной стороны он точно знал, что это все можно списать на его взросление, на давление со своей стороны, на войну или, быть может, одиночество, изоляцию от внешнего мира. Только вот то, что Аскель от него как от огня шарахался, вводило в заблуждение. Как же все эти «мое сердце занято» и томные вздохи украдкой? Как же тот не сходящий с его собственной персоны мутный взгляд адепта? Где та безграничная юношеская мания проверять все и кидаться в каждую встречную-поперечную бездну, из которой и не факт, что выберешься: не то, что целым, но хотя бы живым для начала.

Хотя уже стемнело, но поздно не было, полночь только тягуче и раздражающе медленно приближалась, отмеряя последние безмятежные часы, в которые можно расслабленно дремать в кресле перед камином и тянуть вино, а не рубить налево и направо, отдавая себе приказ отдохнуть только тогда, когда лицо покрыто кровью столь сильно, что кажется, будто движущийся впереди силуэт и не человек вовсе, а так — какое-то багровое пятно. «Омрачить последние минуты спокойствия мальчишки холодным одиночеством? — заговорило что-то в Блэйке, настойчиво полосуя когтями сердце. — Оставить его одного, зашуганного, как изволил выразиться Хантор? А что будет потом? Что ждать от него? Там, где смерть и жизнь идут рука об руку, не будет времени, чтобы выговориться. Там, возможно, и меня рядом не будет. Да что там… И не будет. Их отобьют сразу же. После того парада покойников их едва ли не тут же растащат. Его — в леса, подчищать недобитых. Его, паренька восемнадцати лет, заставят подобно тени бродить меж деревьев с ножом или готовым заклинанием и резать со спины. Живого человека резать, своими собственными руками. Меня — в самое пекло. Туда, где обычно один стоишь против пехотинцев или конницы… Вернуться бы. Только бы вернуться. А еще — успеть, если что, спасти его. Буду на пределе, на грани возможностей, а ему помогу, заберу из лап смерти, даже если сам там же и лягу. Я странный. Наверняка странный. Но его не брошу. Ни там, ни сейчас, здесь».