Адепт (СИ), стр. 57

— До ужаса боюсь потерять тебя, — сбивчивый шепот некроманта в шею — обжигающий, такой нужный, — просто и представить не могу…

— Часто ты говоришь об этом в последнее время, — в свою очередь заметил Давен, поглаживая кончиками пальцев худощавую грудь наставника. Дыхание все никак не желало восстанавливаться. — Я могу попросить тебя кое о чем?

— Пока я не соображаю — да, — усмехнулся мужчина.

— Тогда останься. Поспи хоть до полудня.

— Ты ведь понимаешь, у меня нет и лишней минуты…

— Хантор, — адепт встретился со все еще затуманенным, но таким уставшим взглядом. — Я не прошу о многом. Реввенкрофт, твой мрачный дружок с жуткой физиономией, обещался приехать не позднее послезавтра, разве он откажет в помощи?

Предрассветный холодный ветерок, пропахший дождем, приятно ласкал разгоряченную, влажную от пота кожу, но холодно не было — некромант бережно обнимал своего адепта, хотя и почти уже засыпал. Окончательно обессилел.

— Люблю тебя, — шепнул колдун и прижался горячими губами к влажному виску.

— И я тебя. Только ты не ответил.

За окном зашелестел дождь. Сначала тихо, лишь заморосил, но минутой позже хлынул ледяным потоком, и комната наполнилась свежим, бодрящим ароматом. Хантор крепче прижал к себе Давена.

— Только до полудня.

***

Блэйк прибыл в предместья даже раньше, чем обещал, что и играло ему только на руку — дел было невпроворот. Он и не думал заезжать домой, в поместье во Вранове, а двинулся в путь в тот же день, когда и получил письмо от Хантора, что просил помощи и, в свою очередь, предлагал подставить свое плечо.

На самом деле чародей и сам собирался передать беловолосому некроманту одну весьма интересную книженцию в мрачном тяжелом переплете, хранившую в себе массу знаний, которая, тем не менее, ни о чем не говорила Блэйку. Путь был напряженным…

В ту ночь, когда на запястье кровавым узором проступила повестка в один конец, на верную смерть, он не сомкнул глаз, ровно как и Аскель. Они оба просидели до самого утра, просидели молча, в напряженной тишине, такой тяжелой и невыносимой, что хотелось то ли волком выть, то ли о стену биться, то ли вовсе — затянуть под потолком петлю и свести счеты с жизнью. Рассвет тот был мутным, туманным… На море легла сырая мгла, такая густая и плотная, что отчетливая фигура Келпи расплылась и стала черным сгустком на воде. Лачуга на отшибе уродом возвышалась над Седым, поглощенным утренним туманом без остатка.

Но до этого, еще в предрассветных сумерках, в окно забилась летучая мышь, скрипуче попискивая и скаля крохотные белые зубки. Она ломилась настойчиво, цеплялась коготками за оконную раму и лишь настойчивее била перепончатыми крыльями в мутное стекло, била до тех пор, пока чародей не впустил ее, а потом, вдобавок ко всему, весьма ощутимо цапнула его за палец, но к своему удивлению получила добро подкрепиться горячей ведьмовской кровью. Блэйк не решался. С час сидел перед сложенной бумажкой, гипнотизировал ее тяжелым серебристым взглядом, но не осмеливался протянуть руку вперед, развернуть злополучное послание и прочесть уже, о чем его просил некромант.

Просидел еще, потом рывком поднялся со скрипящего стула и побрел из лачуги вниз — на берег, туда, где легче думалось или же не думалось вообще. К несчастью для себя, второй вариант все никак не хотел овладевать им, а мысли все лезли и лезли. Благо, легко. Так что решение все-таки идти на поле боя закрепилось за ним, он дал себе на то согласие, решил, во что бы то ни стало, попасть туда, где погорячее, в самое пекло, но вот адепта и близко к армейскому строю не подпустить. И у него были свои мотивы.

Во-первых, чувство мести. Кровавой, страшной, жестокой мести южанам и за события почти девяностолетней давности в целом, и за утерянную госпожу, и за то, что Аскеля, его, черт возьми, Аскеля так бесчеловечно прокляли и обрекли на страдания, из-за которых и Блэйку досталось сполна. Отсутствие сна, тяжелая дорога, убийство, эти окровавленные руки и телепортация, которая ему едва ли жизни не стоила с таким ранением, были вытекающими последствиями из самого только существования заносчивых гордецов-южан, у которых язык поворачивался назвать дикарями и нелюдями их, северян — благородный народ, одержавший много славных побед. Назвать дикарями их, северян, что проживали в роскошных поместьях, бьющих ключом жизни городах и величественных замках, когда сам солнечный народ кантовался где-то среди пустынь, степей и пустошей.

Во-вторых, желание защитить. Собственной грудью закрыть мальчишку, к которому он так сильно привязался, привязался настолько, что готов был бросить все, вскочить в седло и гнать в самый центр, забирать из банков все накопленное за много лет состояние и выкладывать до последнего гроша на стол главнокомандующему армией северян, а случае отказа сгребать Аскеля в охапку и гнать на край света, прятать его от всех глаз мира — только бы выжил, только бы не попал на войну в первые ряды! Но, в любом случае, идти на бой — не на жизнь, на смерть. Бороться до последнего вздоха, до последнего удара сердца, только бы побольше вырезать тех сволочей, тех скотов, что подняли руку на все самое дорогое, что у Блэйка было. И резать их до тех пор, пока не затупится лезвие меча, а после — жечь. Жечь, разрывать, кромсать на куски расчудесной магией и сокращать численность южной армии. Делать все, чтобы свести ту погань с лица земли. Все, чтобы Аскелю больше ничего не угрожало.

Но время раздумий подходило к концу, и нужно было подниматься в перекошенный домик, читать каллиграфические строки, собирать вещи и — по коням. Поместье Хантора ждало.

И сейчас он и его адепт под моросящим холодным дождем пересекали ухоженный двор по извилистой дорожке — убитые дорогой, усталостью, недостатком сна и добивающей сырой погодой, которая уже поперек горла стояла со своими дождями и холодными ветрами.

Давен как чувствовал, что чародей объявится раньше времени, или же его сенсоры уловили тот чуть заметный магический поток, но он почти сразу вышел им навстречу и пропустил в сухие, но ощутимо холодные стены. Хантор, что было странным для Блэйка, отсутствовал.

— Отсыпается, как покойник последние два дня ходил. Пусть еще пару часов отдохнет, вы ведь не слишком торопитесь?

— Не слишком, — подтвердил Блэйк, хотя в самом деле времени было в обрез. — Не буди его, пусть спит.

И проспал. До самого вечера проспал, до густых холодных сумерек, а когда вышел, готовый отчитать парня, замер на лестнице. Но лишь на мгновение, потому что спросонья заулыбался, оттаял, крепко и с чувством пожал руку старого друга и рухнул в кресло напротив.

Они сидели вчетвером, полукругом, и дождь за окном уже не моросил — звучно скатывался с крыши последними холодными капельками. Аскелю хотелось исчезнуть из этого места, желательно туда, где ждала кровать — пусть самая старая, казенная, но, главное, самая настоящая кровать, а не треклятое седло, в котором сидишь, клюешь носом, только-только начинаешь дремать и валишься, а голова уже толком и не соображает. Напрягала в этом месте и атмосфера — тяжелая, напряженная. Старые камни большого камина, грубоватые, но расположенные симметрично канделябры, черепа на стене и — Боги! — летучая мышь, прицепившаяся к рогу одного из трофеев, действовали немного, да что уж, весьма угнетающе. К тому же и Давен, этот парень, что, видимо, давно взял за привычку пожирать хищными глазами каждого встречного, ситуацию только усугублял. Да только этот хищный взгляд, дарованный Аскелю, и близко не стоял с тем трепетным, который предназначался ему — беловолосому некроманту со светлыми усталыми глазами и утонченными чертами лица.

— Ну, выдавай, — начал Блэйк, всматриваясь в родной сердцу пляшущий в камине огонь, — кто принимает деньги?

Аскель понял суть начатого разговора сразу; не совсем, правда, разобрался, как это получалось, но ему казалось, что он чувствовал настроение наставника, примерный ход его мыслей, озадаченный в последнее время только одной идеей. И идея та ему была не по душе. В самом деле, чем он отличается от остальных призывников? Многие на два-три года младше, а на войну собираются — мало того, что без особой горечи, да еще и с воодушевлением.